В салоне машины висела такая плотная тишина, что Лена слышала собственное дыхание. Только дворники методично ходили по стеклу, а мимо проплывали серые многоэтажки. Лена смотрела на них и чувствовала, как внутри закипает привычная, тягучая тоска.
— Лен, ну пожалуйста, — голос Артема прозвучал виновато и просительно. Он даже руку протянул, хотел коснуться её колена, но передумал. — Только не сегодня. Маме шестьдесят лет. Просто посидим, поужинаем и уедем. Ради меня.
Лена не повернула головы. Она знала это выражение лица мужа: брови домиком, взгляд побитой собаки.
— Я всегда сижу нормально, Артем, — ответила она, и собственный голос показался ей чужим, сухим. — Это твоя мать сидит ненормально. Или ты за восемь лет этого так и не заметил?
Артем тяжело вздохнул, сжав руль.
— Она просто сложный человек. Старая закалка. Ну потерпи пару часов.
«Потерпи». Самое популярное слово в их браке, когда дело касалось его родственников. Лена усмехнулась отражению в стекле. Терпеть. Улыбаться. Делать вид, что не замечаешь шпилек, намёков и откровенного хамства, завёрнутого в фантик «материнской заботы».
— Я не обещаю, что буду молчать, если она снова начнёт, — тихо сказала Лена. — У меня тоже есть предел, Тёма. И он уже где-то совсем рядом.
Они поднялись на третий этаж. Дверь открылась мгновенно, словно их караулили у глазка.
Нина Ивановна была при параде: пышная причёска, щедро политая лаком, новое платье с люрексом, запах тяжёлых, сладких духов.
— Сыночек! — она всплеснула руками и кинулась к Артему, обнимая его так, будто он вернулся с войны, а не приехал из соседнего района. — Родной мой, как ты похудел! Опять на работе загоняли? Или не кормит никто?
Она оторвалась от сына и только тогда перевела взгляд на Лену. Улыбка на её лице мгновенно погасла, сменившись вежливой гримасой.
— Здравствуй, Лена. Проходи. Тапочки там, в углу, только не перепутай, синие — для гостей.
Она подставила щеку для поцелуя, но сама даже не дёрнулась навстречу. Лена коротко коснулась напудренной кожи губами.
— С днём рождения, Нина Ивановна. Это вам.
Она протянула пакет с дорогим набором косметики, который выбирала два дня.
— Спасибо, — сухо кивнула свекровь, даже не заглянув внутрь. — Положи на тумбочку. Проходите, Жанночка уже заждалась.
В гостиной стол ломился от еды. Хрусталь сверкал, салаты высились майонезными горами. Во главе стола, уже с бокалом вина, сидела Жанна — младшая сестра Артема. Двадцать восемь лет, яркий макияж, уверенный взгляд любимой папиной (а теперь маминой) дочки.
— О, привет! — Жанна помахала вилкой. — Леночка, ты гляди-ка, в этом же платье, что и на прошлый Новый год? Я помню, ты тогда ещё пятно на него посадила. Отстиралось? Тебе оно очень шло. Тогда.
Лена почувствовала, как Артем рядом напрягся. Он знал, что платье новое, просто похожего фасона, потому что Лене идёт тёмно-синий. Но Жанна била без промаха.
Лена спокойно повесила пальто, поправила причёску и прошла к столу.
— Здравствуй, Жанна. Да, люблю стабильность. А ты, смотрю, всё без кольца на пальце? Оно бы тебе тоже очень пошло. Когда-нибудь.
Жанна поперхнулась оливкой. Нина Ивановна, вносившая горячее, застыла в дверях, метнув на невестку испепеляющий взгляд.
— Так, — громко сказал Артем, выдвигая стул. — Может, сядем уже? Есть хочется страшно. Мам, пахнет — просто закачаешься!
— Для тебя старалась, сынок, — пропела Нина Ивановна, ставя перед ним тарелку с огромным куском мяса. — Кушай. Тебе силы нужны, ты у нас добытчик. Единственный мужчина в семье.
Первые двадцать минут прошли относительно мирно. Звенели вилки, Артем нахваливал утку, Жанна что-то рассказывала про свой маникюрный салон. Нина Ивановна сияла, подкладывая сыну лучшие куски.
Лена ела молча. Она чувствовала себя шпионом во вражеском стане, которого ещё не раскрыли, но уже подозревают.
— Давайте выпьем, — торжественно провозгласила свекровь, поднимая рюмку с наливкой. — Я хочу выпить за мою семью. За моих деток, Артема и Жанну. За то, что вы у меня такие дружные, такие красивые. И за то, что, несмотря ни на что, мы все сегодня вместе.
Это «несмотря ни на что» прозвучало точно пощёчина — негромко, но все за столом отлично поняли, кого именно приходится терпеть «несмотря ни на что». Лена даже не моргнула, только крепче сжала ножку бокала.
— С днём рождения, мам, — быстро сказал Артем и опрокинул рюмку, словно хотел смыть этот тост.
Напряжение росло. Оно скапливалось под потолком, как грозовое облако. Нина Ивановна начала разрезать торт — огромный, кремовый, домашний.
— Артемочка, — начала она елейным голосом, накладывая сыну самый большой кусок с розочкой. — А я тут на днях Наташу Соколову видела. Помнишь её? Из соседнего подъезда, вы ещё в десятом классе за одной партой сидели. Такая девочка была, умница, красавица.
Артем перестал жевать.
— Ну помню. И что?
— Так вот, — продолжила Нина Ивановна, не глядя на Лену, словно её стула вообще не существовало. — Она второй раз замуж вышла. За очень серьёзного человека, бизнесмена. Говорят, на руках её носит, дом за городом купил, машину подарил. Счастлива безумно. А ведь как она на тебя смотрела тогда, в школе... Эх.
Она вздохнула. Картинно, с сожалением.
Все замолчали. Жанна хихикнула в кулак. Артем покраснел, уставившись в тарелку.
Лена аккуратно положила десертную ложечку на блюдце. Звякнуло громко.
— Нина Ивановна, — голос Лены был ровным, но от этого спокойствия у Артема по спине побежали мурашки. — Вы сейчас, на своём дне рождения, в присутствии законной жены вашего сына, рассказываете ему про бывшую одноклассницу, которая удачно вышла замуж? Я правильно понимаю этот «тонкий» подтекст?
Свекровь округлила глаза.
— Господи, Лена, вечно ты ищешь подвох! Какой подтекст? Я просто поделилась новостью. Что за манера — всё переворачивать с ног на голову? Артем, ну скажи ей! Чего она цепляется к матери?
Артем поднял глаза. Он выглядел несчастным.
— Мам, правда... ну зачем сейчас про Наташу? Некрасиво вышло.
Нина Ивановна всплеснула руками, роняя нож для торта.
— Вот! Вот оно! Уже маме рот затыкаешь! — её голос задрожал, набирая визгливые ноты. — Вот чего ты добилась, Лена. Молодец. Хорошую работу проделала — сына от родной матери отрезала. Сидит, слова сказать боится, под каблуком у тебя!
— Мама, перестань, — уже твёрже сказал Артем.
— Не перестану! — завелась именинница. — Я молчала восемь лет! Смотрела, как ты мучаешься! Она же тебе не пара, Артем! Холодная, злая, ни улыбнётся, ни похвалит. Приходит сюда как на каторгу. Я что, слепая?
Лена медленно встала. Отодвинула стул.
— Вы правы, Нина Ивановна. Я прихожу сюда как на каторгу.
— Лена... — попытался вставить Артем.
— Нет, Артем, помолчи, — она подняла руку, останавливая мужа. — Пусть мама послушает. Нина Ивановна, давайте я скажу вам то, что ваш сын никогда не скажет. Потому что он вас любит. И потому что он вас боится до дрожи.
Лена посмотрела прямо в глаза свекрови.
— За восемь лет нашего брака вы ни разу — слышите, ни одного раза! — не сказали мне «спасибо». Я родила вам внука. Ваша копия, между прочим. Вы хоть раз спросили, как я себя чувствовала после родов? Нет. Вы спросили, есть ли у Артема чистые рубашки. Ваш сын каждый вечер приходит в уютный дом, ест горячий ужин, ходит в выглаженном. Вы думаете, это само делается? Нет, это делаю я. Но для вас я — пустое место.
Жанна перестала жевать торт и во все глаза смотрела на невестку.
— Вы знаете цену моего платья, — продолжала Лена, — вы знаете, за кого вышла Наташа Соколова, вы знаете все сплетни района. Но вы ни разу не спросили меня: «Лена, а как у тебя дела?». Вам плевать.
Нина Ивановна резко отвернулась, нервно одёрнула манжет платья.
— Как ты смеешь... В моём доме...
— Смею. Потому что я устала. Вы кричите, что я отняла у вас сына. А я восемь лет пытаюсь отдать вам невестку! Нормальную, любящую невестку, которая хотела быть частью семьи. Но вам это не нужно. Вам не нужна семья. Вам нужна зрительница, которая будет сидеть в углу и аплодировать тому, как сильно вы любите Артема.
— Вон, — прошипела Нина Ивановна, указывая трясущимся пальцем на дверь. — Вон отсюда!
— С огромным удовольствием, — кивнула Лена.
Она взяла сумочку, развернулась и пошла в прихожую. Спина прямая, голос она так и не повысила. И только руки чуть дрожали.
Артем вскочил, опрокинув стул.
— Лена! Постой!
Он догнал её в прихожей, когда она надевала пальто. Схватил за локоть.
— Лен, ну зачем ты так резко? Ну у неё же давление сейчас скакнет! Ну старый человек, ну что ты начинаешь?
Лена высвободила руку. Посмотрела на мужа долгим, усталым взглядом.
— Артем, мне тридцать шесть лет. Я больше не могу быть «невесткой на час». Приехала, поулыбалась, смолчала, уехала. Я живой человек. У меня есть чувство собственного достоинства.
— Я понимаю, но...
— Нет, не понимаешь. Если ты сейчас вернёшься за тот стол доедать торт и слушать, какая я плохая — иди. Я тебя не держу. Но я поеду домой. И, Артем, чемодан у меня соберётся быстрее, чем ты думаешь. Я не шучу.
Она открыла дверь. В лицо ударил холодный воздух подъезда.
Артем стоял посередине коридора. Слева была дверь в нарядный зал, где сидела мама — его мама, которая его вырастила. Справа была открытая дверь в подъезд, где уходила жена — женщина, которую он любил и с которой хотел встретить старость.
Он буквально разрывался пополам.
Лена не стала ждать. Она шагнула на лестничную площадку.
И тут услышала за спиной шаги. Артем вернулся в коридор и пошёл обратно в зал.
Сердце Лены упало куда-то в пятки. «Ну вот и всё, — подумала она. — Он выбрал маму. Как всегда».
Она уже взялась за перила, чтобы спуститься, когда услышала голос мужа. Громкий, звенящий, совсем не такой, как обычно.
— Мама, сядь! И ты, Жанна, сядь и молчи!
Лена замерла. Она вернулась к порогу и прислушалась через приоткрытую дверь.
— Ты что на меня кричишь? — ахнула Нина Ивановна.
— Я не кричу, мама. Я говорю. Впервые за восемь лет я говорю. Лена права. В каждом слове права. Я молчал, потому что берёг тебя. Я боялся тебя расстроить. А вместо этого я каждый день предавал свою жену.
— Предавал? — всхлипнула мать. — Я тебя растила...
— Не начинай! — оборвал её Артем. — Да, ты меня растила. Спасибо. Но сейчас я взрослый мужик. И у меня есть семья. И знаешь, что самое страшное, мам? У меня растёт сын. Твой внук. Пройдёт двадцать лет, и он приведёт в дом девушку. И если я буду вести себя так, как ты ведёшь себя с Леной — я его потеряю. Навсегда потеряю. Потому что Лена своего сына научит по-другому. И будет права.
Все в комнате молчали. Было слышно, как тикают настенные часы.
— Ты так обо мне думаешь? — голос Нины Ивановны звучал тихо, растерянно. — Что я... монстр какой-то?
— Я думаю, что ты намного лучше, мам. Намного лучше, чем то, как ты ведёшь себя с моей женой. И мне бы очень хотелось, чтобы Лена увидела тебя настоящую. Добрую. Любящую. А не ту, которая про бывших рассказывает. Хотя бы раз, мам. Попробуй. Ради меня.
Лена стояла на пороге, прислонившись к дверному косяку. По щекам текли слёзы. Она не вытирала их.
Артем не вышел к ней. Он ждал. Он дал матери шанс.
Прошла минута. Потом ещё одна.
— Лена... — голос свекрови донёсся из комнаты глухо, словно через вату. — Ты ещё там?
Лена молчала.
— Вернись, — произнесла Нина Ивановна. С трудом, выдавливая из себя каждое слово. — Чай налью свежего.
Это не было извинением. Такие люди не умеют извиняться словами. Но это было предложением мира. Белый флаг, поднятый над руинами восьмилетней холодной войны.
Лена вытерла щёки тыльной стороной ладони. Сняла пальто. Повесила его обратно на крючок.
Она вошла в комнату.
Нина Ивановна сидела пунцовая, теребила салфетку. Жанна смотрела в стол, не смея поднять глаз. Артем стоял у окна, но, увидев жену, выдохнул — и тюль за его спиной чуть качнулся.
Лена села на своё место.
Нина Ивановна молча взяла её тарелку, положила туда самый большой кусок торта — тот самый, с кремовой розочкой, который предназначался имениннице. И пододвинула к Лене.
Их глаза встретились. Свекровь не улыбалась. В её взгляде была горечь, обида, но ещё там было уважение. Впервые она смотрела на Лену не как на досадное приложение к сыну, а как на равную. Как на женщину, которая тоже умеет любить и защищать своё.
— Ешь, — буркнула она. — Коржи сама пекла, пропитались хорошо.
— Спасибо, — тихо ответила Лена.
Артем сел рядом, под столом нашёл руку жены и крепко сжал её. Жанна поспешно схватилась за чайник:
— Ой, кому налить?
За окном шумел ночной город, где-то вдалеке выли сирены, а на кухне типовой панельки четверо взрослых людей пили чай. Молча. Осторожно. Но впервые за восемь лет этот чай не горчил.