Предыдущая часть:
В тот вечер Михаил впервые проводил Дарью до такси, заботливо закутал в свой огромный, насквозь пропахший мастерской шерстяной шарф и попрощался не обычным сухим кивком, а по-человечески — обнял за плечо и задержал её руку в своей чуть дольше, чем того требовали приличия. И в этом простом, почти невесомом прикосновении Даша вдруг ощутила что-то такое, от чего по лицу её, не спрашивая разрешения, потекли слёзы. Но это были не слёзы горя, нет. Это были слёзы какого-то странного, щемящего облегчения, словно она наконец-то вынырнула на поверхность после долгого пребывания под водой.
Их роман, если это пафосное слово вообще можно было применить к их странным, ни на что не похожим отношениям, начался самым неожиданным образом — в полной темноте. У Даши случился сильнейший приступ той самой психосоматической слепоты. Пятна, которые раньше лишь частично застилали зрение, вдруг слились в одну сплошную, непроницаемую пелену. Врачи в который раз заладили своё: «психосоматика, истерическая слепота, вам к психотерапевту, милочка, пропить курс успокоительных». Только вот паника, охватившая Дашино сознание, была настолько сильной, что, добравшись из клиники до дома на ощупь, она смогла лишь обессиленно рухнуть на кровать. Нестерпимо хотелось пить, горло пересохло, но сил, чтобы подняться и дойти до кухни, не было. Темнота, наполненная не просто отсутствием света, а каким-то густым, осязаемым на физическом уровне туманом, сгущалась в голове всё сильнее, вызывая животный, первобытный ужас. Даша вдруг почувствовала себя до жути одинокой и совершенно никчёмной, маленькой, как песчинка, затерянная в бескрайней пустыне. И тогда, откуда-то из этой чёрной бездны, пришла мысль — позвонить Михаилу. Она возникла внезапно, будто кто-то невидимый спустил ей конец верёвки, предлагая ухватиться покрепче и довериться тому, кто держит другой её конец.
— Держи, — голос Михаила прозвучал откуда-то из темноты твёрдо и уверенно, без тени паники. Он аккуратно приподнял женщину, усаживая на диване, и вложил в её дрожащие пальцы горячую кружку. — Только осторожно, обжигающая! Я заварил бабушкиного сбора, пришлось её разбудить среди ночи, хорошо хоть дозвонился. Моя старуха, она всегда беду за версту чует, сердце у неё чуткое, нараспашку. Сказала, что тебе сейчас самое то будет. Пей давай.
Даша послушно сделала глоток, чувствуя, как травяное тепло разливается по телу, немного приглушая тот животный страх, что сковал её всего полчаса назад. Руки Михаила, сильные и надёжные, всё ещё поддерживали её за плечи, и это прикосновение было единственным якорем в сплошном, беспросветном мраке, в который погрузился её мир.
А потом Михаил, хотя, по большому счёту, ничего подобного делать был не обязан, взял на себя роль её главного спасителя и защитника. Он бесконечно, с каким-то упрямым остервенением ругался с врачами в поликлиниках, сам обзванивал знакомых и незнакомых специалистов, выискивая тех, кто сможет справиться с этой внезапно обрушившейся на неё тьмой. Зрение иногда ненадолго возвращалось, позволяя различать смутные очертания предметов, но этих проблесков было мучительно мало, чтобы вернуться к нормальной жизни. Даша всё глубже погружалась в пучину апатии и отчаяния, чувствуя, как силы оставляют её с каждым днём.
— Когда закрывается одна дверь, обязательно открывается другая, — терпеливо, как маленькому ребёнку, втолковывал ей Михаил, когда она в очередной раз начинала раскисать.
— Да, но я становлюсь инвалидом, — Даша криво усмехнулась собственной беспомощности. — Теперь я даже работать не могу, а это, считай, конец всему.
— Ничего подобного, никакой это не конец, — твёрдо возразил он. — Просто нужно немного подождать и найти себе занятие по силам. Подумай сама: ты сейчас хуже видишь, зато другие чувства обостряются, это давно известный факт. Например, осязание. В моём деле, между прочим, это одно из главных чувств. Когда делаешь вещь руками, важно не только, как она выглядит, но и какая она на ощупь. От качества кожи, от её фактуры зависит очень многое. Что, если ты будешь на ощупь выбирать лучшие образцы, отбраковывать слишком грубые или, наоборот, дряблые? Хочешь, станешь моим официальным тестером материалов? Возьму тебя в штат, пока будешь числиться подмастерьем. И зарплату положу приличную, не обижу. А то ты тут на диване окончательно раскиснешь, превратишься в овощ. Зрение, я уверен, вернётся, я даже не сомневаюсь. Но пока его нет, надо работать над собой, держать себя в тонусе. А я пока побуду твоими глазами, договорились?
Потянулись долгие недели, наполненные новой, непривычной жизнью. Михаил и правда стал для Даши глазами — и в прямом, и в переносном смысле.
— Справа от тебя сейчас стоит верстак, — его голос звучал спокойно и размеренно, когда она в очередной раз пыталась освоиться в мастерской. — На нём лежит книга в мягкой обложке, уголок её немного загибается, можешь ориентироваться. В метре прямо перед тобой — дверь на балкон, туда пока лучше не ходи, перила там старые, расшатались, опасно. Сейчас я налью тебе воды и поставлю кружку на тумбочку слева. Запомнила расположение?
— Слева? Да, запомнила, — послушно отвечала Даша, чувствуя, как мир, ещё недавно казавшийся сплошным, враждебным хаосом, начинает обретать новые, пусть и непривычные, но вполне надёжные очертания.
Точно так же Михаил поступил и в её квартире, куда они вскоре перебрались, чтобы ей было спокойнее. Он методично, с инженерной скрупулёзностью, проговаривал и закреплял в её сознании схему расположения мебели и вещей. Совсем скоро Даша могла передвигаться по дому почти свободно, не натыкаясь на углы и не спотыкаясь о пороги. Она наизусть знала, где стоит её любимая чашка, в каком ящике лежат столовые приборы, на какой полке в ванной зубная паста. Расплывшийся в паническом тумане мир начал обретать новые, пусть и невидимые глазами, но вполне отчётливые очертания, воспринимаемые теперь на уровне интуиции, осязания, слуха, даже вибраций. Дарья училась видеть ушами и кончиками пальцев, носом и кожей. По звуку шагов Михаила, всегда уверенных и неторопливых, она безошибочно определяла его настроение, понимала, спешит он или, наоборот, расслаблен. По запаху и на ощупь могла сказать, что именно он приготовил на обед, не заглядывая в кастрюли.
Михаил, откликаясь на её просьбу, на время переехал к ней, поселившись в гостиной на раскладном диване, но всегда был готов прийти на первый же зов. Однажды ночью, когда привычный страх снова накатил, липкой волной затопив сознание, Даша тихо позвала его.
— Миша... — голос её дрогнул в темноте. — Снова эта темнота... — Она протянула руку в пустоту, когда услышала его шаги. — Раньше хоть какие-то проблески были, силуэты расплывчатые, а теперь вообще ничего. Только темнота, сплошная, густая. И я почему-то уверена, что это насовсем. Навсегда. — Она замолчала, собираясь с мыслями. — Прости меня, пожалуйста, что я втянула тебя во всё это. Господи, зачем ты со мной возишься? Я же тебе совершенно чужой человек, столько проблем доставляю, сил никаких нет. Ты не обязан здесь сидеть, ты вообще никто мне. Хватит, я тебя отпускаю. Дальше я как-нибудь сама, не маленькая.
Вместо ответа Михаил сел на край кровати, взял её руку и, прежде чем она успела что-либо сказать, прижал её ладонь к своему лицу.
— Вот, — произнёс он негромко, будто не замечая её начинающейся истерики. — Это лоб. Морщины чувствуешь? Люди говорят, от злости они появляются, но я не знаю, правда или нет. А это нос, видишь, с горбинкой? В драке сломал, ещё на втором курсе института. Много лет уже прошло, а след навсегда остался. — Он медленно водил её пальцами по своему лицу, словно давая возможность рассмотреть то, что недоступно зрению. — Это рот. Почти никогда не улыбается, вредный характер, наверное. А это щетина, колючая, за день уже отрастил.
Даша, затаив дыхание, водила подушечками пальцев по его коже, ощущая под ними непривычный, но такой живой рельеф: тепло, исходящее от лица, его дыхание, лёгкое движение мышц под кожей. И вдруг, совершенно неожиданно для себя, она словно прозрела. Увидела пальцами то, что было скрыто от глаз. Она отчётливо представила шрам над его бровью, жёсткие, упрямые складки губ, и неожиданно мягкие, почти нежные мочки ушей. На одной из них она нащупала крошечный, почти заросший след от прокола.
— Я страшный, — хрипло выдохнул Михаил, и в его голосе впервые за всё время знакомства Даша уловила нотку неуверенности.
— Вовсе нет! — вырвалось у неё почти радостно, и она сама удивилась собственному смеху. — Кто тебе такую ерунду сказал?
— Зеркало, — усмехнулся он в ответ.
— Глупое у тебя зеркало, ничего не понимает в красоте, — твёрдо сказала Даша. — Ты настоящий. Я тебя сейчас вижу гораздо лучше, чем раньше, когда глаза были здоровы. По-настоящему вижу.
С того самого момента Даша стала воспринимать окружающий мир не столько глазами, сколько всем своим существом, каждой клеточкой тела. Она прекрасно ориентировалась в пространстве, уверенно работала в мастерской, помогая Михаилу с заготовками и сортировкой материалов. И с каждым днём незримая, но всё более крепкая связь между ними становилась только прочнее. Михаил, всегда недоверчивый и настороженно относившийся к женщинам после своего неудачного прошлого, чувствовал к Дарье какую-то странную, необъяснимую тягу. Он заметно смягчился, начал чаще улыбаться и даже смеяться её шуткам. Они проводили вместе почти всё время, и обоим казалось, что их души постепенно становятся родными, будто они знают друг друга уже много лет.
Зрение возвращалось медленно, небольшими фрагментами, как будто кто-то проявлял старую фотографию, погружая её в проявитель. Сначала появились отдельные пятна света, потом размытые тени, потом более чёткие очертания предметов. И первое, что Даша увидела, когда пелена окончательно рассеялась (а случилось это спустя много месяцев после той самой ночи, когда она впервые по-настоящему «увидела» лицо Михаила кончиками пальцев), были его глаза — голубые, чуть усталые, с лучиками морщинок в уголках, а в них — настоящий, почти животный страх за неё. И именно в это мгновение Дарья окончательно и бесповоротно поняла: она больше никогда не будет так беспомощна и одинока, как в те дни, когда он не отходил от неё ни на шаг, став её поводырём, защитником, единственной опорой в мире, погрузившемся во мрак. Она была слепа, а он стал её глазами. А теперь зрение вернулось, но он никуда не делся. Он был здесь, рядом, и это было самым главным.
Беременность стала для них обоих настоящим чудом, тем, на что никто из них уже и не смел надеяться. Для Даши, которая давно смирилась с мыслью, что детей у неё, видимо, не будет, это стало исцелением от многолетнего чувства неполноценности, наградой за все пережитые страдания. Для Михаила, который после разрыва со взрослым сыном уже отчаялся когда-либо снова почувствовать себя отцом, это известие стало одновременно и пугающим, и сладким чудом, наваждением, вторым шансом, который судьба даёт далеко не каждому.
Но настоящее чудо ожидало их после рождения Леночки. Девочка появилась на свет с громким, неистовым криком, будто возвещая своё право на жизнь, и с крошечными, но уже цепкими пальчиками, точь-в-точь как у отца. А с Дашей в тот момент произошла очередная удивительная метаморфоза. Если раньше, в период слепоты, её осязание и слух обострились до предела, то теперь её восприятие дочери перешло в какое-то иное, почти мистическое качество. Она чувствовала Леночку каждой клеточкой своей кожи, каждой частичкой своего существа. Она всегда, безошибочно, знала, что именно беспокоит малышку: голодна ли она, болит ли у неё животик, страшно ли ей или, наоборот, весело. Причём узнавала Даша об этом задолго до того, как Лена успевала подать голос или заплакать. Она могла спать глубоким, беспробудным сном, но малейшее изменение в дыхании дочки, самый тихий, едва уловимый звук из детской, доносившийся через две закрытые двери, заставлял её мгновенно просыпаться, вскакивать с кровати и бежать к ней за секунду до того, как Лена начинала плакать в полный голос. Со временем Дарья научилась различать и оттенки этого плача: мокро, скучно, болит животик, испугалась чего-то во сне. Михаил, наблюдая за этим, только удивлённо качал головой.
— Да у тебя, Дашка, не просто материнский инстинкт, а самый настоящий радар какой-то! — восхищённо говорил он.
— Наверное, так и есть, — смущённо улыбалась женщина, прижимая к себе тёплую, пахнущую молоком и сонным теплом дочку.
Однажды, когда Лене было около года, Дарья сидела в мастерской и сосредоточенно работала над эскизом акварелью, как вдруг резко вскинула голову, бросив кисть на стол. Сердце бешено заколотилось где-то в горле, а по спине пробежал ледяной холодок.
— Миша, — голос её дрогнул. — С Леной что-то не так.
Михаил, который в этот момент принимал готовую работу у одного из мастеров, удивлённо обернулся.
— С чего ты взяла? — переспросил он, нахмурившись. — Она же с няней, спит наверняка. Они недавно пообедали, и Ленка всегда после еды дрыхнет часа два, ты же знаешь. Надежда Петровна бы сразу позвонила, если бы что-то случилось.
— Нет, — Дарья уже вскочила со стула и лихорадочно хватала с вешалки свой плащ. — Не спит она. И не с няней она. Я чувствую.
Михаил не успел даже рта раскрыть, как жена вылетела из мастерской, громко хлопнув дверью.
Даша влетела в подъезд их дома. Теперь они жили в просторной светлой квартире на последнем этаже здания, расположенного прямо по соседству с мастерской, что было невероятно удобно. Лифт, как назло, застрял где-то на верхних этажах и не подавал признаков жизни. Не раздумывая ни секунды, Даша, рискуя сломать каблуки, понеслась вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньки с какой-то нечеловеческой, отчаянной скоростью.
Дома было подозрительно тихо. Надежда Петровна, испуганная грохотом в прихожей, выскочила из гостиной, всплеснув руками.
— Дарья Петровна, голубушка, что случилось? На вас лица нет!
— Где Лена? — выдохнула Даша, на ходу сбрасывая туфли.
— Спит у себя в комнате, — растерянно заморгала няня. — Я её минут двадцать назад уложила, она сразу заснула.
Не слушая больше ни слова, Дарья рванула в детскую. Лена не спала. Она сидела в своей кроватке, неестественно бледная, и мелко, почти беззвучно давилась, судорожно теребя ручонками край пижамной кофточки. Одного беглого взгляда Даше хватило, чтобы заметить отсутствие маленькой пуговицы на вороте. Девочка не могла ни закричать, ни даже заплакать — пуговица перекрыла доступ воздуха, а животный страх полностью парализовал её. Не помня себя от ужаса, Даша мгновенно схватила дочку и начала оказывать первую помощь, лихорадочно нажимая на грудную клетку, пока няня, пришедшая в себя, трясущимися руками вызывала скорую. Пуговицу удалось вытолкнуть. Женщина прижала к себе дочь, и Лена, наконец-то почувствовав облегчение, разразилась громким, прерывистым, но таким живительным плачем — она дышала, она была жива.
— Как ты узнала? — спросил позже Михаил, вернувшийся домой, бледный, как полотно, и бережно прижимающий к себе уже успокоившуюся дочку. — Это уже не просто материнский инстинкт, Даша. Это что-то совсем другое, необъяснимое.
— Я не знаю, — Дарья прикусила губу, гладя малышку по мягким белокурым волосикам. — Просто вдруг почувствовала, как будто под лопаткой у меня кто-то тугой узелок завязал, а потом резко дёрнул за ниточку. Больно и страшно стало. Наверное, это и есть то самое моё второе зрение, о котором ты говоришь. Жаль только, что такая связь существует только между мной и Леной. Представляешь, сколько родителей обрели бы покой, если бы могли вот так же, на расстоянии, чувствовать своих детей, знать, что с ними всё в порядке или, наоборот, случилась беда?
Так и родилась идея вплетать эту незримую, но такую прочную ниточку, эту удивительную связь между родителями и детьми в их общее с Михаилом творчество. Вдвоём они разработали целую линейку детских амулетов-оберегов. Крошечные, сшитые вручную кожаные мешочки на прочном вощёном шнурке, внутрь которых родители могли вложить всё, что считали нужным: записочку с пожеланиями, локон волос, сухую лаванду или какой-то другой памятный символ своей любви. Конечно, никакой магии в этих мешочках не было, и Даша честно говорила об этом всем своим клиентам. Но в них было нечто другое, не менее важное и сильное: сконцентрированное внимание родителей, их забота и безусловная любовь к своему ребёнку. Этот маленький талисман служил напоминанием и родителям, и детям о том, что настоящая связь — это каждодневная работа души. Мешочки разлетались с невероятной скоростью. Люди, уставшие от цифровой эпохи с её виртуальным общением и одноразовыми вещами, жаждали чего-то настоящего, осязаемого, того, что можно было бы подержать в руках и что дарило бы им ощущение защищённости и уверенности.
Леночка росла в удивительном мире, полном разнообразных текстур и запахов. Вместо бездушных пластиковых игрушек ей давали играть мягкими обрезками кожи разных цветов и фактур, деревянными колодками, гладкими шёлковыми лентами и шнурками. Её первым осмысленным словом стало не ожидаемое «мама» и не «папа», а удивительное «мягко», которое она произнесла, прижимаясь пухлой щёчкой к пушистой замшевой обивке отцовского любимого кресла. И Даша, глядя на это, думала о том, что настоящее счастье — это вовсе не отсутствие жизненных невзгод и преград, не гладкая, как столешница, дорога без единой трещинки. Счастье — это умение вплести каждое тёмное пятно, каждый шрам, каждый узелок тревоги и боли в единый, прочный и бесконечно прекрасный узор собственной жизни. Оно теперь пахло для неё не кофе и дорогими духами, а кожей, тёплым молоком, ромашковым чаем и было настолько осязаемым, что его можно было буквально потрогать руками. Счастье, как выяснилось, было вовсе не конечной станцией назначения, а самим способом путешествия. Путешествием с немалым багажом прошлых ран, которые изредка, при перемене погоды или в минуты особой тишины, ещё напоминали о себе тихой, застарелой болью.
Продолжение: