Предыдущая часть:
Когда танцпол заполнился вихляющими телами, случилось нечто совсем уж неприятное, не ускользнувшее от Дашиного обострившегося, как у затравленного зверька, зрения. Никонова, выделывая какое-то особенно развязное па, буквально прильнула к оказавшемуся рядом Александру, и он — о, ужас! — не отпрянул, не отшатнулся, а напротив, сам приобнял её за талию, притянув чуть ближе. Дашу захлестнула тошнотворная волна. Ей стало физически плохо, закружилась голова, и она поспешила выскользнуть на балкон, где было прохладно, пустынно и царила спасительная тишина. Стоя там, она время от времени оборачивалась и сквозь стеклянные двери заглядывала в зал, погружённый в полумрак, где мелькали разноцветные софиты. Таня и Александр по-прежнему танцевали, прижавшись друг к другу теснее, чем это позволяли приличия, а спустя какое-то время их фигуры мелькнули где-то в районе выхода к туалетным комнатам и исчезли из виду.
«Да пропадите вы пропадом!» — подумала Даша, чувствуя, как к горлу подкатывают слёзы обиды и бессильной ярости. Она отвернулась от окна и уставилась на ночной город, сверкающий тысячами живых, равнодушных огоньков. Мысли в голове неслись в бешеном темпе, сменяя друг друга. И что мне теперь делать? Ворваться в зал и устроить скандал на глазах у всех его коллег? Испортить людям праздник, выставить себя истеричкой? А может, просто уйти? Да, наверное, это самое разумное. Вызвать такси и уехать, не прощаясь. С Сашей я потом поговорю отдельно. Козёл. Но куда они всё-таки пошли? Может, Татьяне правда поплохело, и он просто решил её проводить до уборной, по-мужски, так сказать? — Она горько усмехнулась собственному самообману. Даша, очнись уже, ради бога. Им обоим сейчас хорошо и весело. Плохо только тебе одной, застывшей здесь, как статуя, и продолжающей выдумывать для них дурацкие оправдания. Он тебе изменяет, причём с твоей же лучшей подругой, а ты всё терпишь и ищешь объяснения. Да, у меня нет стопроцентных доказательств, но они, собственно, и не нужны. Сам факт, что они вместе ушли в тот момент, когда оба выпили, уже попахивает предательством. Нормальный, приличный муж не станет танцевать в обнимку с подвыпившей подружкой жены, а потом уходить с ней в неизвестном направлении. И что дальше? Пойти за ними, застать в самый неподходящий момент, устроить сцену? Это будет уже не просто позор, это будет полное фиаско.
— Даш, ты чего тут одна прячешься? — раздался у неё за спиной голос Никоновой, такой неожиданный, что Даша вздрогнула. — Саша тебя там обыскался уже, между прочим. Плохо тебе?
Даша медленно обернулась. Таня стояла в дверном проёме, освещённая тусклым светом из коридора, и вид у неё был... странный. Любезная, приторная маска куда-то исчезла, сменившись напряжённым, выжидающим выражением.
— Тань, хватит, — голос Даши прозвучал на удивление тихо, но твёрдо. Она снова отвернулась к городу.
— Чего хватит? — в тоне подруги послышалась настороженность. — Ты о чём?
— Хватит притворяться, — Даша покачала головой, не глядя на неё. — Хватит этой дурацкой игры. Я, знаешь ли, не слепая и не дура. Или ты всерьёз думала, что я ничего не замечу? Я прекрасно вижу, что у вас с Сашей происходит. И давно уже.
Таня замерла на мгновение, а потом её лицо, обычно такое подвижное и лукавое, будто окаменело. Маска окончательно сползла, обнажив нечто совсем иное — холодную, застарелую зависть, копившуюся годами.
— Игра? — переспросила она, и голос её приобрёл шелковистую, тягучую ядовитость, от которой по спине побежали мурашки. — Какая игра, милая? Никакой игры нет, если ты об этом. А есть самая настоящая жизнь. Ты всё это время, все двадцать лет нашей дружбы, была такой идеальной, такой правильной, такой недосягаемой. Помнишь? Красивая, талантливая, успешная Дашенька, вокруг которой все вились, как мотыльки вокруг лампочки. С тобой все хотели дружить, все мужчины на тебя заглядывались, а мне доставались лишь жалкие крохи с твоего барского стола, объедки чужого восхищения. Ты привыкла получать всё, что только пожелаешь, и даже не замечала, как это выглядит со стороны. Работа на телевидении, слава, признание, потом этот твой ивентовый бизнес, и конечно же, шикарный, успешный муж. Всё у тебя всегда складывалось так гладко, так ровно, будто ты и не заслуживала ничего другого.
— Таня, — попыталась перебить её Даша, но та лишь отмахнулась, будто от назойливой мухи.
— Молчи уж. Дай хоть раз высказаться. Почему одним, таким как ты, всё падает с неба, а другие, вроде меня, должны локти кусать и рвать жилы, чтобы заполучить хотя бы малую толику этого счастья? Но знаешь, есть в мире справедливость. Саша, твой драгоценный Сашенька, наконец-то прозрел. Он понял, какая ты на самом деле пустая, скучная, безжизненная. Да, раньше он, как и все, смотрел на тебя, разинув рот, а теперь он смотрит так на меня. По-настоящему. Потому что я живая, Даша. Во мне есть страсть, огонь, который ты давно в себе похоронила под своими дурацкими каталогами и планами мероприятий. Я могу дать ему то, чего ты никогда не дашь. Хотя бы ребёнка, например. А ты — пустышка, помешанная на работе карьеристка, у которой нет ничего, кроме этих твоих искусственных праздников. Неужели ты правда думаешь, что Саша с тобой счастлив?
— За что? — Даша почувствовала, как по щекам потекли слёзы, которые она так старалась сдержать. Голос её дрогнул, превратившись в жалкий шёпот. — За что ты так со мной, Тань?
— Ни за что. Просто потому, что ты его не заслуживаешь, — Таня почти по слогам произнесла эти слова, смакуя их, словно дорогое вино. — Саша достоин счастья, а ты дать ему это счастье не в состоянии. И знаешь что? — она сделала эффектную паузу, наслаждаясь произведённым эффектом. — Мы уже полгода как вместе. Да-да, не делай такие удивлённые глаза. Ты просто не желала замечать очевидного, хотя в последний месяц я прямо-таки кричала тебе об этом всеми своими поступками. А ты всё уши затыкала, в своём мире иллюзий пряталась. Он не просто не счастлив с тобой, Даш. Ему с тобой тоскливо. Он хочет жить по-настоящему, а не бродить, как музейный экспонат, по залам твоего идеального, но мёртвого мира.
«Полгода? — мелькнуло в голове у Даши сквозь пелену слёз. — Значит, всё это время, пока я думала, что она просто забегает поболтать, они уже были любовниками? А последний месяц — просто перестали скрываться?»
Развод прошёл на удивление быстро и цинично. Александр, которого, видимо, и правда мучили остатки совести, оставил Даше квартиру и ушёл на удивление легко, словно всё это время только и ждал подходящего момента, чтобы сорваться с насиженного места. Он был опьянён, захмелел от новизны чувств, от обещания какой-то совсем иной, настоящей, полной страсти жизни, которую сулила ему Таня. Та же, в свою очередь, откровенно торжествовала победу. Её страницы в социальных сетях пестрели счастливыми совместными фотографиями с «любимым Сашей», под которыми тут же появлялись сердечки, смайлики и восторженные комментарии общих знакомых, поздравляющих новую пару. Она добилась своего. Забрала главный трофей из Дашиной жизни, даже не поморщившись.
Первые несколько месяцев после развода Даша провела в каком-то странном, ватном измерении, где время текло иначе, а все звуки и краски казались приглушёнными. Она по-прежнему функционировала, встречалась с заказчиками, договаривалась с подрядчиками, скрупулёзно продумывала детали меню и оформления, составляла сметы. Но это была уже совсем другая женщина — чужая, отстранённая, больше похожая на вежливого и до жути эффективного робота, запрограммированного на выполнение конкретных задач. Час расплаты наступал по ночам, когда Дашу посещали не столько мысли, сколько навязчивые, до мельчайших деталей прорисованные образы, сотканные из горечи и сожалений. Вот смеющаяся Таня поправляет галстук Александру. Вот собственная глупость, такая яркая и выпуклая, словно отражение в кривом зеркале из комнаты смеха. Она чувствовала себя не просто преданной, а ослеплённой. Как можно было целых двадцать лет не замечать змеиного холода в прикосновениях лучшей подруги, её вечно оценивающего, жадного взгляда, направленного на всё, что принадлежало Даше? И в довершение ко всему, обычное физическое зрение тоже начало давать сбои. От постоянного напряжения, бессонницы и слёз в глазах то и дело возникало мутное слепое пятно — маленькое, расплывчатое облачко, которое медленно дрейфовало где-то на периферии взгляда, то исчезая, то появляясь вновь. Окулист, к которому Даша побежала в первую очередь, лишь развёл руками, прописывая стандартные капли и заверяя, что это спазм сосудов на фоне сильного переутомления. «Вам нужно отдохнуть, милая, и постараться успокоиться. Всё наладится», — сказал он ей тогда. Но как можно успокоиться, когда земля ушла из-под ног, оставив после себя зияющую пустоту и полную потерю ориентации в пространстве собственной жизни? Даша не знала, что делать, и потому продолжала работать, надеясь, что работа заглушит боль.
Неожиданное спасение пришло оттуда, откуда она меньше всего ждала, — из мира грубых, осязаемых вещей, из мира запахов, тактильных ощущений и монотонных звуков. В поисках если не спасения, то хотя бы временного убежища, Даша снова пришла в мастерскую Михаила Якимова, хотя её заказ у него был выполнен уже давно. Она и сама не могла бы толком объяснить, зачем вернулась, но интуитивно чувствовала: это правильно. Она не ждала, что в «Артефактории» её встретят с распростёртыми объятиями, не надеялась, что кто-то облегчит её страдания. Но одно Даша знала точно: здесь всё было честно, по-настоящему. Как только она переступила порог, привычный запах дубильных веществ, воска, древесной коры и кожи ударил в ноздри, на мгновение вернув ощущение реальности происходящего, вырвав из липкого плена бесплодных терзаний. Шершавость необработанной кожи под подушечками пальцев, глухие удары молотка по пробойнику, скрип шила — всё это было таким осязаемым, таким правдивым и настоящим, что хотелось раствориться в этой правде, спрятаться в ней от лжи, которая её окружала.
— Пришла, — спокойно констатировал Михаил, подняв глаза от верстака и заметив стоящую в дверях женщину, чьё лицо больше напоминало пустую, безжизненную маску. — Я знал, что ты вернёшься. Чего в дверях застыла? Проходи давай. Помоги мне с ремнями, если делать нечего.
— Что нужно делать? — отозвалась Даша удивительно живо, ничуть не удивившись ни его грубоватому напору, ни приказному тону. Он будто ждал её, но не как клиентку, которую нужно обслуживать, а как провинившегося и вечно опаздывающего подмастерья.
— Вон там, на стеллаже, ремни лежат. Отмерь и рассортируй их по длине, — Михаил кивнул в сторону заваленного заготовками угла. — Да смотри не перепутай ничего, мне потом самому переделывать.
Даша молча принялась за работу, с удовольствием выполняя простые, понятные поручения: пропитывала кожаные шнурки пчелиным воском, чувствуя, как тёплая, податливая масса заполняет поры, делая нить крепкой и твёрдой; раскладывала куски кожи, ощупывая их фактуру, изучая взглядом каждый изъян; аккуратно упаковывала готовые изделия в коробки. Михаил не лез к ней с расспросами, видимо, прекрасно понимая, что от неё сейчас всё равно не дождёшься внятных ответов.
— Вот и люди точно так же должны, — бурчал он себе под нос, наблюдая краем глаза за её стараниями. — Жизненными невзгодами пропитываться, как кожа воском, чтобы крепче становиться, чтобы держали форму, а не раскисали при первой же трудности.
— А я, выходит, раскисаю, — тихо, почти шёпотом, призналась Даша, и голос её дрогнул. По щеке скатилась слеза, но она, не останавливаясь, продолжала окунать пальцы в тёплый воск, наматывая шнурок на руку. — Для меня всё, что случилось, как кислота, которая разъедает изнутри, а не как воск, который скрепляет и защищает.
— Сама себе врёшь, — усмехнулся Михаил, протягивая ей очередной клубок сыромятных ремешков. — Вот это распутай, если сможешь. Тут мой вчерашний помощник начудил, полдня придётся теперь разбирать.
— В каком смысле «вру»? — Даша удивлённо подняла глаза, принимая из его рук запутанный клубок. — Зачем мне самой себя обманывать? Моя жизнь разлетелась вдребезги, как дешёвая фарфоровая ваза, которую уронили на каменный пол. Это, к сожалению, не обман, а чистая правда.
— Нет, Дарья, ты именно что врёшь. И очень искусно, между прочим, — он покачал головой. — Те, кто по-настоящему разваливается, на диване лежат целыми днями, в потолок плюют и жалуются всем вокруг на свою горькую долю. А ты? Ты здесь, в мастерской, своими нежными, холёными руками кожу мнёшь, воском пачкаешься, ремни сортируешь. Да любому дураку видно, что в тебе силы — вагон, какой другой и не снилось. Просто ты сама о ней ещё не догадываешься. Что там у тебя стряслось-то на самом деле?
Даша тяжело вздохнула, раздумывая, стоит ли открываться этому странному, угрюмому человеку, но внутри будто что-то щёлкнуло, засов, запиравший дверь, за которой бушевала боль, неожиданно поддался, и слова полились сами собой, точно только и ждали этого момента. Она рассказала ему всё: о предательстве подруги, об уходе мужа, о разводе, о чувстве полной опустошённости и разрушенном счастье. Михаил слушал молча, не перебивая, лишь изредка покачивая головой. А когда она закончила, он просто подошёл и крепко сжал её руку своей широкой, шершавой ладонью.
— Всё проходит, — сказал он негромко, но очень веско. — И это тоже пройдёт. Царь Соломон, говорят, так говорил. А он мужик был, по слухам, мудрый. Мы вообще склонны преувеличивать значение того, что с нами случается, накручивать себя. Ты попробуй на ситуацию с другой стороны взглянуть. Развод — это ведь не смерть. Это конец, да. Но конец одного отрезка пути. А за ним, сам знаешь, всегда новый начинается. Перед тобой сейчас дверь открылась, которая называется «свобода». Может, оно и к лучшему?
— Можно я буду к тебе приходить? Помогать? — Даша слабо улыбнулась, впервые за долгое время чувствуя какое-то подобие покоя. Ей нравилось, что он не лезет с дурацкими советами, не осуждает, не жалеет её, не пытается выдать банальные утешения. Он просто был рядом, такой же шершавый и настоящий, как его кожа. — По вечерам мне всё равно абсолютно нечем заняться. А сидеть одной в пустой квартире — это просто пытка.
— Приходи, — коротко кивнул Михаил. — Я здесь обычно до ночи сижу. А подмастерье мой в семь смывается, как миленький. Так что помощь мне не помешает.
Однажды, когда очередное слепое пятно внезапно наползло на глаз прямо во время того, как Даша вырезала деталь по лекалу, она, чертыхнувшись, с досады швырнула нож на верстак, напрочь забыв об элементарной технике безопасности.
— Чёрт! — выдохнула она, крепко зажмуриваясь и принимаясь мотать головой, словно пытаясь стряхнуть наваждение. — Ничего не вижу! Это всё чаще и чаще, с ума сойти можно. Господи, ну почему я слепну-то? Врачи твердят, что физически всё в порядке, психосоматика, мол, капли выписывают какие-то бесполезные.
Михаил, услышав её отчаянный голос, отложил в сторону инструмент, подошёл и, взяв Дашу за подбородок, грубовато, но осторожно повернул её лицо к свету, падающему из окна. Его пальцы были твёрдыми, в мозолях, но прикосновение оказалось удивительно точным, почти бережным. Он медленно поворачивал её голову, наклонял, вглядываясь в глаза, будто пытаясь разглядеть там что-то, скрытое от обычного взгляда.
— Глаза у тебя, Дарья, в полном порядке, — наконец изрёк он. — А вот душа у тебя слепая. И слепнет с каждым днём всё больше.
— Что? — опешила женщина, не ожидая такого поворота.
— Не на то ты смотришь, вот и слепнешь потихоньку, — пояснил Михаил, отпуская её лицо. — Прошлое для тебя сейчас — как солнце. Свет от него яркий, но губительный, он выжигает сетчатку души, понимаешь? Ты же знаешь, что на солнце без специальных очков смотреть нельзя, ослепнешь. Так и тут. Надо смотреть не на то, что у тебя отняли, что ушло безвозвратно, а на то, что осталось. И думать, что с этим остатком делать, как его в дело пустить, во что превратить.
Он взял с верстака небольшой, почти готовый кошелёк и вложил его Даше в руки.
— Закрой глаза и скажи мне, что ты чувствуешь, когда держишь его в руках.
Даша послушно прикрыла веки, осторожно ощупывая пальцами бархатистую поверхность кожи, прохладную гладкость шёлковой подкладки, рельефные, аккуратные строчки, упругие сгибы.
— Он... идеальный, — тихо сказала она. — Совершенный. Ни одного изъяна.
— Вот как? — усмехнулся Михаил. — А теперь открой глаза и посмотри внимательно.
Даша открыла глаза и удивлённо уставилась на кошелёк. Прямо посередине лицевой стороны, на самом видном месте, красовалось крупное, отчётливо заметное пятно — след от естественных растяжек на шкуре животного. Оно было природным, и Михаил, вместо того чтобы выбраковывать этот кусок кожи, просто решил оставить его, сохранив индивидуальность материала, лишь ловко обыграв дефект изящной гравировкой в виде абстрактного растительного орнамента.
— Изъян, Дарья, — это не брак. Это часть истории вещи, её уникальность, — сказал он, глядя куда-то в сторону, в окно. — Обычно все пытаются такие вещи спрятать, замаскировать, сделать вид, что их нет. Но прятать бесполезно. А вот обыграть, превратить в достоинство и жить с этим — это уже искусство. С людьми всё точно так же. Твоя история — это такое же пятно, понимаешь? От него не избавиться, не отскоблить, не закрасить. Оно навсегда часть тебя. Ну и что? Жизнь-то на этом не закончилась, иначе бы ты сейчас не стояла здесь, верно? Она просто поменяла свою фактуру. Стала другой. Может, даже интереснее, чем была.
Продолжение: