Предыдущая часть:
У Леночки, когда ей исполнилось три года, появилась одна странная, ни на что не похожая привычка. Во время игры, даже самой шумной и весёлой, девочка могла внезапно замереть, замолчать на полуслове, схватиться маленькой ручкой за левое запястье и уставиться в одну точку широко распахнутыми, немигающими глазами. Сначала Даша не придавала этому особого значения, списывая на своеобразную детскую задумчивость или игру воображения. К тому же её собственное «второе зрение» молчало, не подавая никаких сигналов тревоги. Но однажды, купая дочку перед сном, она заметила на том самом запястье едва заметное, похожее на тонкий след от нитки покраснение, будто кто-то туго обмотал нежную детскую ручку прозрачным, невидимым волоском.
— Зайчик, а что это у тебя с ручкой? — как можно спокойнее спросила мать, чувствуя, как внутри зашевелился холодок тревоги. — Болит?
Лена отрицательно покачала головой, потом подняла на мать свои огромные глаза и с какой-то недетской, пугающей серьёзностью произнесла:
— Тётя Таня держала крепко-крепко.
У Даши кровь отхлынула от лица. Таня... Она никогда, ни разу за все эти годы не произносила при дочери имени своей бывшей подруги. Все старые фотографии были давно убраны, все общие знакомые исчезли из их жизни. Да и других знакомых Татьян у них просто не было. Но Даша почему-то сразу, безошибочно поняла, о ком именно говорит её ребёнок.
— Какая тётя Таня, зайчик? — переспросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Злая, — нахмурилась девочка, и её маленькое личико приобрело странное, сосредоточенное выражение. — Она тебя плакать заставляла. Я видела.
Лена говорила абсолютно спокойно, буднично, как о чём-то само собой разумеющемся. А у Дарьи внутри всё сжалось в тугой, ледяной ком. Она вдруг отчётливо вспомнила, как в те страшные месяцы после развода, когда она ещё не знала о своей беременности и боролась с чудовищной апатией, она часто, сидя в одиночестве, сжимала своё левое запястье до боли, до синяков, пытаясь физической болью заглушить душевные терзания при воспоминаниях о Тане и Александре, о собственной слепоте и доверчивости. Неужели эта моя боль, этот след, который я оставила на своей руке, каким-то невероятным образом передался Ленке? — лихорадочно думала Даша. — Как застарелый шрам на её тонкой, только начавшей формироваться психике, когда этой психики, по сути, ещё и не было? Неужели всё дело в той самой незримой, необъяснимой связи, которая возникла между нами с момента её зачатия?
Вечером того же дня она поделилась своими тревогами с Михаилом. Тот, будучи человеком практичным и скептически настроенным, нахмурился, внимательно выслушав жену.
— А врачу ты её показывала? — спросил он первым делом.
— Да, мы недавно были у невролога на плановом осмотре, — ответила Даша. — Врач сказала, что всё в пределах возрастной нормы, а то, что она говорит про какие-то фантомные вещи, так это просто фантазии, у всех детей в этом возрасте богатое воображение. А про след на руке сказала, что это может быть проявление аллергической реакции, кожу надо проверить.
— Ну вот видишь, — Михаил осторожно обнял жену за плечи. — Скорее всего, так и есть, просто фантазии, навеянные мультиками или ещё чем-то. А имя... Может, она по телевизору слышала или случайно где-то краем уха уловила. Бывает же.
Но в глубине души он, как и сама Даша, чувствовал, что всё это не так просто. И где-то там, в потаённых уголках сознания, зарождалась смутная, пока ещё не оформленная в слова тревога.
Вечером, когда Даша укладывала дочку спать, Михаил принёс из мастерской тонкий, невесомый, словно лепесток цветка, ремешок из мягчайшей лайки.
— Это тебе, маленькая, — сказал он, осторожно завязывая ремешок на Ленином запястье. — Настоящий оберег, от твоей прабабушки Агафьи. Она над ним особый заговор прочитала, чтобы никакие злые тёти не могли тебя обидеть. А если вдруг та самая тётя Таня опять захочет тебя схватить, ты просто протяни ей этот ремешок и скажи: «На, держи лучше это, а меня не трогай». Договорились?
Лена с восторгом уставилась на подарок, потом принялась бережно теребить его маленькими пальчиками, гладить мягкую кожу и что-то задумчиво шептать себе под нос. Игра в злую тётю постепенно превратилась в забавный ритуал обезвреживания, который девочка придумывала на ходу. Михаил, конечно, не совершил ничего сверхъестественного — просто применил старый добрый психологический приём, переведя детский страх в плоскость тактильной игры с понятными правилами. Но этого оказалось достаточно, чтобы дочка перестала внезапно замирать и теребить собственное запястье, глядя в пустоту. Однако у Даши всё равно остался неприятный осадок где-то глубоко внутри. Она вдруг отчётливо осознала: прошлое, даже самое глубоко закопанное и, казалось бы, навсегда забытое, способно в любой момент прорасти призрачными, почти невидимыми корнями в новую жизнь, в жизнь её ребёнка. И с этим следовало что-то делать. Не бороться, не вырывать с мясом, а именно обыграть, как то самое пятнышко на коже, превратив его в уникальную деталь узора.
Судьба, обладающая, видимо, своеобразным чувством юмора, словно услышала Дашины мысли и вскоре устроила ей встречу, которую она совсем не ждала, да ещё и в таком месте, где пересечение жизненных линий казалось совершенно невозможным. Даша с Леной зашли в небольшой музей народного быта на окраине города. Девочку, которой уже пошёл пятый год, неудержимо тянуло туда, потому что там разрешали трогать руками старинные прялки, гладить домотканые половики и даже участвовать в мастер-классах по плетению поясов. Именно там, у большого ткацкого станка, Даша вдруг увидела Таню. Бывшая подруга, одетая в униформу сотрудника музея, оживлённо жестикулируя, вела экскурсию для группы азиатских туристов, пытаясь объяснить им на ломаном английском устройство ткацкого механизма. Только вот выглядела она откровенно неважно — как выжатый лимон, из которого давно выпили весь сок. Дежурная приветливая улыбка никак не сочеталась с её усталым, почти затравленным взглядом, бегающим по лицам туристов. Даша сразу узнала её, но никак не могла уложить в голове, как из той яркой, хищной и уверенной в себе женщины, которой когда-то была Таня, получилась эта измотанная жизнью, потухшая тётка средних лет.
Когда группа двинулась дальше, взгляды двух женщин случайно встретились. Таня замерла на месте, будто наткнулась на невидимую стену. По её лицу пробежала целая гамма чувств: сначала шок, потом жгучий стыд, затем привычная, въевшаяся в кожу зависть и, наконец, отчаянное желание провалиться сквозь землю прямо здесь и сейчас. Даша, к своему огромному удивлению, не почувствовала ни злорадства, ни гнева, ни даже удовлетворения. Только острое, почти физическое чувство какой-то брезгливой жалости к этой сломленной, чужой женщине.
— Дарья... — выдавила из себя Таня, нерешительно, словно через силу, делая шаг навстречу. — Вот так встреча... Не ожидала.
— Здравствуй, Таня, — спокойно ответила Даша, и в её голосе не дрогнула ни одна нотка.
Лена, мгновенно почуяв напряжение, исходящее от матери, крепче прижалась к её ноге и насторожённо уставилась на незнакомую тётю.
— А я тут... подрабатываю, — Таня нервно заломила руки, и её глаза лихорадочно забегали, ощупывая дорогую, качественную одежду Даши, её ухоженное, спокойное лицо, и эту настороженную, но явно счастливую девочку, жмущуюся снизу. — Работа, знаешь, очень интересная, постоянное общение с людьми, новые знакомства... А ты? — она сглотнула комок в горле. — Я смотрю, у тебя всё... хорошо. Даже очень.
— Да, — Даша чуть заметно улыбнулась и погладила Лену по голове. — У меня всё хорошо.
Наступила тяжёлая, вязкая пауза, заполненная лишь гулом туристов, удаляющихся по коридору. Таня явно боролась с собой, и в какой-то момент стало очевидно — она проигрывает эту борьбу.
— Саша... — выпалила она вдруг скороговоркой, будто боясь, что не решится сказать. — Он сейчас в реабилитационном центре. Опять. Уже в третий раз. Я... я не справилась с ним. В этот раз я просто ушла. Не смогла больше терпеть, понимаешь? — её голос зазвучал надрывно, она словно пыталась оправдаться перед Дашей, перед собой, перед всеми сразу. — Он ведь, оказывается, пил давно, ещё при тебе начинал, а ты мне ничего не говорила! Ни разу не обмолвилась!
— А должна была? — Даша пожала плечами, сохраняя ледяное спокойствие. — При мне такой систематики не было. Ну, позволял себе лишнего по выходным, как многие. Я не придавала значения.
— Я так ошиблась... — Таня судорожно вздохнула. — Сначала, когда я его у тебя увела, я была на седьмом небе. Ликовала, думала, вот оно, моё счастье. А оказалось, что страсть, построенная на одной только зависти и чувстве запретного плода, выгорает моментально, как сухая трава. Саша оказался совсем не тем, кого я себе нафантазировала. Шикарная жизнь, статус, деньги — всё это посыпалось практически сразу после вашего развода. Репутация его среди партнёров рухнула, на него стали косо смотреть, серьёзные проекты перестали доверять, и он... он просто поплыл. Начал пить по-чёрному. Я уговаривала, требовала, даже на ремонт его сподвигла, думала, отвлечётся. Мы в разные страны ездили — всё без толку. Деньги утекали сквозь пальцы, а зарабатывать новые он и не пытался. А потом начались скандалы. Ты же меня знаешь, я к ограничениям не привыкла, терпеть унижения не собиралась. После того как он из первой реабилитации вернулся и тут же сорвался, я пошла искать утешения на стороне. Он знал, но ему было наплевать, что меня злило ещё больше. Но сильнее всего бесило другое: он постоянно, понимаешь, постоянно в соцсетях твои фотографии разглядывал! Видел, как у тебя всё налаживается, что рядом с тобой мужик нормальный, обеспеченный, что у тебя глаза снова светятся, и от этого пил ещё больше, потому что понимал: сам всё разрушил, сам свою тихую гавань потерял. Потом был второй рехаб. Ненадолго хватило. И всё по новой. Я устала, собрала чемоданы и ушла. Что мне там было ловить? Саша — банкрот. И моральный, и финансовый, и физический. Я своё отмучилась. Нашла нормального человека, между прочим, он даже помог Саше с оплатой этой последней реабилитации из жалости. Но на этом всё. Дальше пусть сам. Надоел до тошноты. Всё время про тебя вспоминал: «Даша, прости, дурак, всё испортил». Достал уже! Из-за него я у разбитого корыта осталась. Столько лет впустую!
Раньше, в прошлой жизни, эти слова, наверное, ранили бы Дарью, может быть, даже задели бы какие-то ещё не зажившие струны. Но сейчас она просто молчала и чувствовала, как они отскакивают от неё, словно сухой горох от каменной стены.
— Я рада, что он лечится, — наконец произнесла она ровным голосом. — Искренне желаю ему скорейшего выздоровления. Передавай привет, если увидишь.
Таня смотрела на неё, как на инопланетянку, только что высадившуюся из космического корабля. Она явно ждала чего-то другого: упрёков, слёз, обвинений, торжества, истерики — чего угодно, только не этого ледяного, всепрощающего безразличия.
— Ты... ты совсем другая стала, — растерянно пробормотала она.
— Да, — Даша улыбнулась уже теплее и крепче сжала ладошку Леночки. — Стала собой. Извини, нам пора.
Но Таня неожиданно, с каким-то отчаянным жестом, схватила её за рукав. Это было похоже на жест утопающего, хватающегося за соломинку.
— Даша, постой! — взмолилась она. — Как ты смогла? После всего, что было? Я смотрю на свою жизнь — там пепелище, пустота. А ты цветёшь! Что мне делать? Что мне ей сказать, этой жизни?
Даша мягко, но настойчиво высвободила рукав. Она думала всего секунду, но в голове пронеслось множество мыслей. Счастье — в прощении? Нет, она не простила, ложью было бы говорить об этом. В забвении? Но она помнит, отлично помнит всё, такое забыть невозможно. В Лене? Конечно, вот она трётся щекой о её ладонь — в ней, несомненно. И в Мише, который уже, наверное, заканчивает работу в мастерской и скоро пойдёт за пирожными к чаю.
— Знаешь, Татьяна, — сказала Даша почти официально, но в голосе её проскользнула мягкость. — Видишь вон тот старый ткацкий станок? Наша жизнь очень похожа на него. Одна нить тёмная, другая светлая, третья — с узелком, четвёртая — рваная. И только в их сложном переплетении, в их соединении рождается настоящий, уникальный узор. У тебя всегда есть выбор: зациклиться на цвете ниток, на том, что они путаются, рвать их в сердцах и портить всё полотно. А можно просто продолжать ткать, не зная заранее, что получится, но не торопясь, терпеливо распутывая узелки, ровно заправлять уток, не лениться распускать неудачные куски. И тогда, когда работа будет закончена, ты посмотришь на готовое полотно и поймёшь: без этих тёмных пятен рисунка бы не вышло. Они нужны, чтобы оттенить светлые участки, чтобы получился объёмный, живой узор. А иначе получится просто гладкая, скучная тряпка, хоть белая, хоть чёрная. В ней не будет жизни.
Уже уходя, Даша обернулась и добавила, не повышая голоса:
— И перестань завидовать, Тань. Это пустое. Выпей лучше чаю с мятой или мелиссой. Хорошо помогает. Всего тебе доброго.
Она ушла, ведя за руку Лену и чувствуя спиной пристальный, полный мучительной, разъедающей душу зависти взгляд. Не было в этом взгляде ни позднего понимания, ни проблеска раскаяния. Даша знала точно: они видятся в последний раз. Круг, стягивавший их жизни столько лет, наконец разомкнулся и отпустил её навсегда.
В ту ночь Михаил, всегда чутко улавливающий настроение жены, спросил, когда они уже лежали в постели:
— Что стряслось? Ты сегодня какая-то странная пришла, молчаливая, задумчивая. С Ленкой что-то?
— Нет, с Леной всё в порядке, — Даша грустно улыбнулась и прижалась щекой к его плечу. — Сегодня я встретила Таню. И поняла одну важную вещь.
— Какую же? — Михаил повернул голову, вглядываясь в её лицо в полумраке спальни.
— Я поняла, что моё счастье — это вовсе не антоним её несчастью, — медленно проговорила Даша. — Это просто разные вселенные, понимаешь? Раньше мне казалось, что мы с ней как на детских качелях: чем выше взлетаю я, тем ниже опускается она, и наоборот. А сейчас я вижу, что наши качели даже в одном парке не стоят. У меня свой собственный парк, свои качели, и качаюсь я на них вовсе не для того, чтобы кому-то там что-то доказывать. А просто чтобы радоваться.
— Заговорилась ты у меня, философ доморощенный, — ласково усмехнулся Михаил и потрепал жену по волосам своей широкой, шершавой ладонью. — Ты мне лучше скажи, как там заказ для театра продвигается? Эскизы готовы?
Грубо. Просто. И до невозможности прекрасно. Эта его удивительная способность переводить любые высокие материи в практическую, земную плоскость. Михаил был надёжным якорем в мире материи, а сама Даша — лёгким парусом в мире идей и чувств. И только вместе они могли плыть по этому бурному морю, не боясь ни штормов, ни штиля.
На следующий день в главном зале «Артефактории» Даша объявила сотрудникам о новом проекте. Не просто о линейке детских амулетов, а о чём-то гораздо более масштабном — о целых мастерских памяти. О цикле занятий для женщин, переживающих глубокий кризис: развод, потерю близких, тяжёлую депрессию, выгорание.
— Мы не будем там говорить о плохом, — улыбнулась Даша, заметив удивлённый шёпот коллег. — Это не курсы психологической помощи и не группы поддержки. Мы будем просто брать в руки кожу, чувствовать её запах, её фактуру. Мы будем учиться превращать шрамы в украшения, случайные пятна — в цветы, а дыры — в ажурные вставки. Чистая арт-терапия, но с осязаемым результатом — красивой, настоящей вещью, сделанной своими руками.
Михаил долго, внимательно смотрел на жену, а потом коротко, но весомо одобрил:
— Дело говоришь. Только группы набирай маленькие, по три-четыре человека. И смотри, чтобы истерик тут не было. У меня мастерская, а не психушка, — привычно грубовато проворчал он. Но в глазах его Даша заметила тот самый особенный свет, который появлялся только тогда, когда он по-настоящему гордился ею. Он видел, как её собственная боль, переплавленная в опыт, теперь могла стать опорой для других.
Первая группа набралась удивительно быстро, исключительно по сарафанному радио. Пришли женщины разного возраста, с потухшими глазами, плотно сжатыми губами, с той особой, застывшей скорбью на лицах, которую Даша так хорошо научилась распознавать. Она начала не с объяснения техники, а с самого простого: раздала каждой по куску необработанной, дублёной кожи, предложила закрыть глаза и просто ощутить её фактуру, запах, тепло, отыскать кончиками пальцев все изъяны — точно так же, как когда-то, в её собственной тёмной пустоте, сделал для неё Михаил.
— А теперь представьте, что этот кусок кожи — самый трудный год вашей жизни, — мягко произнесла Даша. — Ваша задача сейчас — не вырезать его, не выбросить, не закрасить, а сделать так, чтобы он стал центром композиции. Чтобы на него хотелось смотреть, чтобы он притягивал взгляд.
Одна женщина, недавно пережившая измену мужа, не выдержала и расплакалась, размазывая слёзы прямо по вощёной поверхности. Было тяжело, почти невыносимо. Но к концу третьего занятия все они уже молча, сосредоточенно, с какой-то отчаянной бережностью вышивали по своим кожаным шрамам шёлком, закрепляли в прорезанных дырах кусочки сверкающей слюды, рисовали тонкие узоры тушью. И в этом тихом, почти медитативном труде рождалось что-то очень важное. Не забвение, а принятие. Превращение боли в артефакт, в историю, которую не стыдно рассказать. Даша наблюдала за ними и ловила себя на мысли, что учит этих женщин тому же, чему её саму когда-то научили Михаил и жизнь. И что, возможно, именно в этом заключается её самое главное призвание — не просто устраивать красивые праздники на один день, а помогать превращать в праздник саму жизнь, даже если она разбита на тысячи осколков.
Прошло ещё несколько лет. Лена уже пошла в школу, унаследовав от отца упрямую практичность и умение добиваться своего, а от матери — тонкую, почти мистическую чувствительность к настроениям других людей. Слепые пятна в прошлом Дарьи окончательно рассеялись, сменившись ясным, спокойным и благодарным взглядом на мир. Иногда, в редкие минуты тишины, она ловила себя на странной мысли: она чувствует благодарность к Тане. За то, что та, сама того не желая, грубо и жестоко вытолкнула её из уютного, но душного, стерильного аквариума прежней жизни в бурное, живое, полное опасностей и чудес море. История с Лениным запястьем тоже ушла в прошлое, забылась, как страшный сон. Девочка выросла, замшевый оберег давно потерялся где-то среди игрушек, а на месте невидимого ожерелья из чужой боли осталась лишь крошечная светлая родинка, похожая на точку с едва заметным хвостиком.
— Знак препинания, — шутила Даша, разглядывая дочкину руку. — Точка с запятой. Не конец истории, а всего лишь пауза перед новым, неизведанным витком судьбы.
Они с Михаилом сидели вечером в своей мастерской, которая давно уже разрослась, заняв часть соседних складских помещений. Мужчина сосредоточенно латал старый, потрёпанный чемодан, доставшийся ему ещё от деда, — менял замки, проклеивал углы, бережно, как хирург, орудовал шилом и вощёной ниткой. А Даша рисовала в альбоме эскизы новой коллекции сумок, вдохновлённые старыми, пожелтевшими семейными фотографиями, которые привезла из своей последней поездки бабушка Агафья. Запах кожи, воска и дубильных веществ, смешанный с едва уловимым ароматом яблочного пирога, который испекла приехавшая погостить бабушка, висел в воздухе густым, плотным, уютным облаком.
— Миша, — позвала Даша, не отрывая карандаша от бумаги.
— М-м? — рассеянно отозвался он, изучая старый, выцветший ярлык на внутренней стороне чемодана.
— Ты счастлив?
Михаил отложил чемодан, тщательно вытер руки промасленной тряпкой и поднял на жену внимательный взгляд. Его седеющие виски, давний шрам над бровью, спокойные, чуть усталые глаза — всё в нём было обращено к ней, только к ней.
— Счастлив, — ответил он коротко, но так, что сомнений не оставалось. — А что для тебя счастье, Даш?
Даше вдруг отчаянно захотелось услышать от него простые, не обременённые высокими философскими материями слова. Самые обычные, земные, родные.
— Вот, — Михаил кивнул на чемодан, который только что чинил. — Этот старый, никому не нужный хлам. Его можно было давно выкинуть на помойку, купить новый, пластиковый, из Китая. А можно взять и отреставрировать, вложить душу, руки, время. И он будет служить ещё сто лет, передаваться дальше, хранить память. Счастье, Дашка, это когда есть что реставрировать. Что беречь, чем пользоваться, а не выбрасывать при первом же появлении царапины или потёртости. И есть кому это всё передать, чтобы дальше несли и берегли. Вот и всё.
Он замолчал и посмотрел в окно, из которого были отчётливо видны тёплые, уютно светящиеся окна их квартиры на последнем этаже соседнего дома. Там, за одним из них, Ленка сейчас корпела над уроками, а может, уже и закончила и теперь болтает о чём-то с деревенской бабкой-знахаркой, впитывая, как губка, её древние, передаваемые из поколения в поколение знания.
Даша улыбнулась, чувствуя, как тепло разливается по всему телу. Это было так на него похоже. Счастье — как прочный, аккуратный шов. Как добротно отреставрированная, обретшая вторую жизнь вещь. Как наследие.
— И чтобы ты вот тут сидела со своими альбомами и карандашами, — добавил Михаил неожиданно мягко. — И чтобы пирогом пахло. Без этого, Даш, никак.
И Даша вдруг поняла всем своим существом, всей кожей, научившейся видеть, что настоящее счастье — это вовсе не громкая, разноцветная, торжественная симфония. Оно — тихая, камерная соната, сыгранная в приглушённых тонах. В ней есть место диссонансам прошлого, которые уже не режут слух, а придают глубину. В ней слышно плавное, уверенное легато настоящего и твёрдые, обещающие аккорды будущего. И каждый инструмент в этом оркестре звучит на своём месте и в полную силу: шорох кожи под острым резцом, звонкий Ленкин смех, мирное кошачье мурлыканье на лежанке, ворчливые, но такие родные Мишины интонации. За окном крупными хлопьями падал снег, укрывая город, Дашину прошлую и настоящую жизнь ровным, чистым, белым покрывалом. Под этим покрывалом засыпали до весны старые обиды и боли, готовились к пробуждению новые семена, новые надежды. А здесь, внутри, в тёплом, золотистом свете настольной лампы, кипела жизнь — настоящая, прочная, выстраданная и оттого бесконечно ценная.