– Называй меня папой, – сказал он и улыбнулся.
Ему двадцать шесть. Мне двадцать девять. Он сидел за маминым столом, на мамином стуле, в мамином халате – том самом, синем, вафельном, который папа носил до самой смерти. Папа умер три года назад. Рак лёгких, девять месяцев от диагноза до конца. Я держала его за руку в последний час. Мама стояла у окна и не могла подойти — ноги не несли.
И вот – двадцатишестилетний мужчина в папином халате говорит мне «называй меня папой». Через полтора года после похорон. За маминым столом. Из маминой чашки.
Его зовут Артём. Мама познакомилась с ним восемь месяцев назад – он чинил ей кран. Вызвала сантехника из управляющей компании. Пришёл мальчик, как она потом сказала, «симпатичный, руки золотые». Починил кран, потом – смеситель, потом – бачок. Потом стал заходить «просто так, проверить, как работает». Через два месяца – уже без повода.
Маме пятьдесят три. Артёму – двадцать шесть. Разница – двадцать семь лет. Он младше меня на три года. Я девяносто седьмого. Он – двухтысячного. Когда я пошла в первый класс, он ещё не родился.
Они расписались в мае. Тихо, без свадьбы. Мама позвонила вечером.
– Катюш, мы с Артёмом расписались.
– Что?
– Расписались. В загсе. Утром.
Я сидела в машине на парковке у работы. Дождь шёл. Дворники скрипели. И мама говорила мне в трубку, что вышла замуж за мальчика, который пришёл чинить кран.
– Мам, ты серьёзно?
– Катя, я взрослая женщина. Мне пятьдесят три. Я имею право.
Имеет. Конечно, имеет. Я не спорю. Мама после папиной смерти – три года одна. Я живу в другом городе, приезжаю раз в месяц. Работаю маркетологом, зарплата шестьдесят, ипотека, кот. Не замужем — был Вадим, разошлись два года назад. Маме я звоню каждый день, но звонок – не присутствие. Она одна. Квартира пустая, тихая. Папины вещи в шкафу, папино фото на стене, папин халат на крючке в ванной. Я понимаю – одиночество. Я понимаю – нужен кто-то рядом.
Но двадцать шесть лет. Он младше её сына, которого у неё нет, но если бы был – был бы ровесником Артёма. Он младше меня. Он пришёл чинить кран.
Я приехала через две недели. Познакомиться. Потому что мама попросила: «Катюш, приезжай, пообедаем вместе, ты увидишь – он хороший».
Артём открыл дверь. Маминой квартиры, где я выросла. Стоял в прихожей – высокий, худой, стрижка короткая, футболка, спортивные штаны. На ногах – папины тапочки. Коричневые, с вытертой подошвой. Папа носил сорок третий, Артём, видимо, тоже.
– Привет! Катя, да? Заходи!
Он говорил «ты». Мне двадцать девять, ему двадцать шесть, он женат на моей маме – и он говорит мне «ты». Ладно. Допустим. Мы ровесники, примерно. «Ты» – нормально. Не нормально – папины тапочки, но я проглотила.
Обед. Мама накрыла стол – борщ, котлеты, салат, пирог с яблоками. Старалась. На столе – новая скатерть, не та, которая была при папе. Новая, бежевая, с кружевным краем. Салфетки – тканевые, тоже новые. Мама хотела, чтобы всё было красиво. Чтобы я увидела: у неё всё хорошо. Новая жизнь.
Артём сидел на папином месте. Во главе стола. Там, где папа сидел тридцать лет. Там, где стоит стул с продавленной подушкой – папа был грузный, сто два кило, стул под ним проседал. Артём – килограммов семьдесят, он утопал в этом стуле. Но сидел. На том месте.
Я села напротив. Мама – между нами. Разлила борщ. Руки чуть дрожали – нервничала. Хотела, чтобы я приняла. Чтобы улыбнулась. Чтобы сказала «мам, я рада за тебя».
И я сказала. Потому что увидела: она счастлива. По-настоящему. Глаза блестят, щёки розовые, смеётся. Три года после папы – впервые смеётся не через силу. Артём что-то рассказывал про работу, про клиентов – смешно, легко. Мама хохотала, закрывала рот ладонью, как девочка.
Я смотрела и думала: ладно. Пусть двадцать шесть. Пусть сантехник. Пусть папины тапочки. Если она счастлива – ладно.
А потом он сказал.
– Катя, у нас в семье теперь новые правила. Я – муж твоей мамы. Значит, я тебе отец. Называй меня папой.
Я положила ложку. Борщ плеснулся на скатерть – бежевую, новую, с кружевным краем.
– Что?
– Ну, папой. Или батей, как хочешь. Я ж теперь в семье главный мужчина. Так положено.
Так положено. Двадцатишестилетний мужчина, который младше меня на три года, сидит в папином стуле, в папином халате, в папиных тапочках и требует, чтобы я называла его папой. Потому что «так положено».
– Артём, мой папа умер три года назад. У меня есть папа. Был и есть.
– Ну, формально – я теперь. По закону.
– По закону ты муж моей мамы. Не мой отец. Я взрослый человек, мне двадцать девять лет. Ты младше меня.
Мама напряглась. Я видела – она ждала этого. Боялась. Знала, что будет неловко.
– Катюш, Артём просто хочет быть частью семьи, – сказала она мягко. – Он не имеет в виду ничего плохого.
– Мам, я понимаю. Но я не буду называть папой человека, который младше меня на три года. Это не обида – это здравый смысл.
Артём откинулся на стуле. Папином стуле. Скрестил руки.
– Катя, я не прошу – я говорю. В этом доме я хозяин. Твоя мама – моя жена. Порядок должен быть.
Порядок. Хозяин. Он это сказал – спокойно, уверенно. Как человек, который уже решил. Не предложил – решил. Не попросил – потребовал.
Я посмотрела на маму. Она смотрела в тарелку. Борщ стыл. Пирог с яблоками пах корицей – мамин фирменный, с того рецепта, который бабушка передала. Папа его любил. Каждое воскресенье – пирог.
– Артём, – сказала я, – ты не хозяин. Это мамина квартира. Она здесь прописана одна. Ты вписался после свадьбы.
– Катя!
– Мам, подожди. Артём, я отношусь к тебе нормально. Ты делаешь маму счастливой – я вижу. Спасибо. Но «папой» я тебя не назову. Ни сейчас, ни через десять лет. У меня был отец. Он умер. Его звали Николай Петрович. Он сидел на этом стуле тридцать лет. Носил этот халат. Эти тапочки. И он – мой папа. Единственный.
Артём дёрнул челюстью.
– Значит, не уважаешь.
– Уважаю. Но не как отца. Как мужа мамы. Этого недостаточно?
– Нет.
Он встал. Ушёл в комнату. Мама осталась за столом. Я – напротив. Борщ остыл. Пятно на скатерти расплывалось.
– Катюш, зачем ты так? – мама говорила тихо. – Он обиделся.
– Мам, он потребовал, чтобы я называла его папой. Ему двадцать шесть. Мне двадцать девять. Папа умер три года назад. Ты считаешь – я должна?
– Он хочет, чтобы его приняли.
– Я приняла. Я сказала – спасибо, что делаешь маму счастливой. Я не нахамила, не устроила сцену. Я отказалась называть его папой. Это – нормально.
Мама промолчала. Потом встала, начала убирать со стола. Я помогла. Мыли посуду молча. Как раньше, с мамой – вдвоём, в тишине. Только раньше из комнаты доносился папин телевизор. А теперь – Артёмов телефон с какими-то рилсами.
Я уехала вечером. В машине набрала маму.
– Мам, я не враг. Я за тебя. Но «папой» – нет.
– Катюш, он расстроился. Говорит – ты его не признаёшь.
– Я признаю. Как твоего мужа. Не как моего отца.
– Может, со временем?
– Мам, время тут ни при чём. Он младше меня. Это физический факт. Я не могу называть папой человека, который родился, когда я была в третьем классе.
Мама вздохнула. Сказала «ладно, Катюш» и положила трубку.
Прошёл месяц. Мама звонила каждый день, как обычно. Про Артёма – мало. «Всё нормально», «работает», «починил полку». Я не спрашивала. Она не рассказывала.
А потом мама позвонила в среду вечером. Голос другой – тихий, сдавленный.
– Катюш, Артём сказал – если ты не будешь его уважать, он не хочет, чтобы ты приезжала.
Я сидела на кухне. Кот спал на подоконнике. За окном – фонарь, жёлтый, тусклый.
– Мам, что значит «не приезжала»?
– Он говорит – это его дом тоже. И если ты не принимаешь его как главу семьи – тебе тут не место.
– Мам, это твоя квартира. Твоя. Папа её получал, вы приватизировали вместе, после папиной смерти – твоя. Артём прописался два месяца назад.
– Катюш, я не хочу ссориться. Ни с тобой, ни с ним.
– Мам, он ставит тебе условие: или дочь, или он?
Молчание. Долгое.
– Он не так сказал.
– А как?
– Он сказал – пока Катя не научится уважать семью, ей лучше не приезжать.
Пока не научится. Мне двадцать девять лет. Я маркетолог. Ипотека, кот, ежедневные звонки маме. И двадцатишестилетний сантехник учит меня уважать семью.
Я приехала в субботу. Без предупреждения. Позвонила в дверь – открыла мама. За её спиной стоял Артём. В папином халате.
– Мам, я войду.
– Катюш, может, не надо.
– Надо.
Я вошла. Разулась. Прошла на кухню. Села за стол. Артём встал в дверях – руки скрещены, подбородок вверх. Поза хозяина.
– Артём, сядь. Разговор.
– Не о чем разговаривать. Я всё сказал.
– Я не всё. Сядь.
Он сел. Мама осталась стоять у холодильника, прижавшись спиной к дверце. Пальцы теребили край фартука.
– Артём, ты сказал маме, что мне лучше не приезжать, пока я не научусь «уважать семью». Я хочу уточнить: что для тебя уважение?
– Называть папой. Считать главой. Не спорить.
– Три пункта. Называть папой человека на три года младше себя. Считать главой человека, который живёт в чужой квартире два месяца. Не спорить с человеком, который запрещает дочери приезжать к матери. Правильно?
– Передёргиваешь.
– Нет. Повторяю то, что ты сказал. Слово в слово. Мама подтвердит.
Мама молчала. Стояла у холодильника. Теребила фартук.
– Артём, – сказала я, – я приезжаю к маме. Не к тебе. К маме. Это её квартира. Она прописана здесь тридцать один год. Я здесь выросла. Это мой дом. Был и остаётся. Ты не можешь запретить мне видеть мать.
– Это и мой дом.
– Ты прописался два месяца назад. Собственник – мама. Документы – на неё. Если ты хочешь устанавливать правила – купи свою квартиру и устанавливай. А тут – мамин дом.
– Ты мне угрожаешь?
– Нет. Я говорю факты. Как с «папой» — фактами. Ты моложе меня на три года. Ты не мой отец. Ты муж моей мамы. Я уважаю тебя как мужа мамы. Точка. Если для тебя этого мало – это твоя проблема, не моя. Но запрещать мне приезжать к матери – я не позволю. Ни тебе, ни кому-либо.
Я достала из сумки рамку. Папино фото – то, которое стояло на полке в гостиной. Я заметила в прошлый приезд – полка пустая. Рамки нет. Спросила маму по телефону – «Артём убрал, ему некомфортно». Папино фото. Некомфортно.
– Мам, я забрала у тебя копию ключа в прошлый раз. И я забираю папино фото. Пусть будет у меня, раз тут оно мешает.
Мама посмотрела на рамку. На папу. Папа на фото – сорок лет, усы, широкое лицо, смеётся. День рождения, девяносто девятый год. Мне два года на этом фото.
Мамины глаза заблестели.
– Катюш, я не разрешала убирать.
– Я знаю, мам.
Артём встал.
– Ладно. Сидите тут обе. Я пошёл.
Он вышел. Хлопнул дверью. Входной. Мамины стены дрогнули.
Мама стояла у холодильника. Потом медленно сползла на табуретку. Я подошла, обняла. Она пахла пирогом с яблоками – привычно, как всегда.
– Катюш, я, наверное, дура.
– Нет, мам. Ты одинокая. Это не одно и то же.
– Он хороший. Когда вас двоих нет рядом – он хороший. Готовит, убирает, за мной ухаживает. Цветы дарит. Я с ним – живая.
– Я верю, мам. Но он убрал папино фото. Он носит папин халат. Он сидит на папином стуле. И он требует, чтобы твоя дочь называла его папой. Мам, это не любовь. Это территория.
Мама молчала. Гладила рамку.
– Мам, я не прошу тебя разводиться. Не прошу выгонять. Живи с ним, если тебе хорошо. Но я буду приезжать. Каждый месяц. Как приезжала. И я не буду называть его папой. И если он ещё раз скажет мне не приезжать — я скажу то же самое, что сказала сегодня.
Она кивнула.
Прошло два месяца. Артём вернулся в тот же вечер. Мама рассказала по телефону — молча вошёл, лёг спать. Утром — как ни в чём не бывало. Яичницу пожарил, чай заварил.
Я приезжала дважды. Оба раза Артём был дома. Здоровался кивком. Не разговаривал. Сидел в комнате, смотрел телефон. Не выходил, пока я не уезжала. Не сказал ни «папа», ни «уважение», ни «не приезжай». Молчал.
Папин халат я видела в ванной. На крючке. Артём его больше не носит — мама сказала, купила ему новый, серый. Халат висит. Просто висит. Как висел три года.
Папино фото — у меня, на полке, рядом с моими книгами. Папа смеётся с фотографии каждый день. Усы, широкое лицо, девяносто девятый год.
Мама звучит нормально. Не счастливо-звонко, как восемь месяцев назад. Спокойно. Ровно. Она говорит: «Артём помогает», «Артём починил шкаф», «Артём приготовил ужин». Не говорит «Артём – папа». Не говорит «мы семья». Просто — «Артём помогает».
Может, этого достаточно. А может, нет. Я не знаю.
Я сказала отчиму, который младше меня, что не буду называть его папой. Сказала при маме. Напомнила, чья квартира. Забрала папино фото. Может, перегнула. Может, надо было мягче — улыбнуться, кивнуть, назвать разочек «папой» для спокойствия. Подумаешь — слово. Подумаешь — формальность. Зато мама довольна, в доме тишина.
Но мой папа умер три года назад. Я держала его за руку. А мальчик, который младше меня на три года, надел его халат и сказал «называй меня папой».
Перегнула? Или есть вещи, которые нельзя отдавать — даже ради маминого спокойствия?
***
Может быть интересным: