Предыдущая часть:
Вера Ивановна не поддалась на эмоциональный натиск. Она спокойно, но твёрдо заметила: как бы ни буйствовала детская фантазия, синяки на теле от этого сами собой не появляются. Геннадий Иванович не выдержал. Он вскочил со своего любимого кресла и, не церемонясь, буквально вытолкал учительницу за дверь, сопровождая свои действия грубой бранью.
— Всё у нас в полном порядке, Вера Ивановна! — крикнул он уже в закрывающуюся дверь. — Не берите в голову и не слушайте эту мелкую брехунью! Всего вам хорошего!
Едва защёлкнулся замок, как отчим, не говоря ни слова, налетел на Аню. Его тяжёлая, натруженная рука мертвой хваткой сомкнулась вокруг её тонкой шеи.
— Дрянь паршивая! — прохрипел он ей прямо в ухо, обдавая перегаром. — Я научу тебя старших уважать!
В припадке слепой ярости мужчина, не контролируя свою силу, легко приподнял девочку над полом. Аня до сих пор, спустя много лет, видит по ночам эту кошмарную сцену: налитые кровью глаза отчима, его перекошенное от злобы лицо.
— Я тебя пою, кормлю, одеваю, а ты на меня же учительнице настучала, гадёныш! — слова долетали до неё как сквозь толстый слой ваты, потому что в глазах у неё стремительно темнело, а в ушах стоял оглушительный, нарастающий гул.
Последнее, что она услышала перед тем, как провалиться в чёрную пустоту, был полный отчаяния и страха крик матери:
— Геннадий, ты что, совсем озверел?! Отпусти её немедленно!
Очнулась Аня уже в своей кровати. Рядом сидела мама и, закрыв лицо руками, громко, навзрыд плакала. В первый момент девочка обрадовалась, решив, что мама плачет от жалости к ней, от пережитого ужаса. Но Татьяна Петровна, заметив, что дочь открыла глаза, тут же перестала всхлипывать и набросилась на неё с горькими упрёками.
— Аня, ну зачем ты всё это устроила? — запричитала она. — Зачем ты наговариваешь на Геннадия Ивановича? Он же нам не чужой человек, он кормилец наш! Мне что теперь, из-за твоих дурацких закидонов разводиться с ним, что ли?
Аня от такой чудовищной несправедливости, от предательства самого родного человека горько расплакалась. Ей хотелось закричать, что она ненавидит этого урода, что он её чуть не убил, но из перехваченного горла вырвался только глухой, сиплый хрип.
Почти целую неделю Аня просидела взаперти. Мать, смертельно боявшаяся, что последствия «воспитательной акции» мужа станут заметны учителям или, ещё хуже, соседям, запретила дочери выходить из дома. Разумеется, ни о каком обращении к врачам не могло быть и речи.
— Ничего страшного не случится, если у тебя не будет справки, — наставляла она дочь. — Я потом сама как-нибудь объяснюсь с твоей классной. Скажу, что ты приболела.
Эти вынужденные каникулы Аня провела с пользой — дочитала наконец ту самую толстую книгу, которую взяла в школьной библиотеке перед тем злополучным днём. Чтение было единственным спасением, оно помогало ей отвлечься от мрачных мыслей и не так остро чувствовать боль. Лёжа в кровати, она снова и снова мечтала о том дне, когда вырастет и навсегда покинет этот ненавистный дом, где её никто не любит и не жалеет, даже родная мать.
Когда неделя истекла, Аня наконец отправилась в школу. Татьяна Петровна, как и обещала, отпросилась с работы, чтобы лично проводить дочь и объясниться с классной руководительницей. Долго мудрить она не стала и выдала Верочке Ивановне версию, которая даже для непредвзятого уха звучала неубедительно.
— Вера Ивановна, вы уж не ругайтесь на нас, — затараторила она, виновато заглядывая учительнице в глаза. — Но у нас просто не было никакой возможности предупредить вас об отсутствии. Дело такое, серьёзное... У Анечки папа заболел. Ну, родной её отец, Сергей. Он сейчас в деревне живёт, а там со связью совсем беда, ни позвонить, ни телеграмму дать.
Мать врала самозабвенно и с таким убеждённым видом, словно сама верила в каждое своё слово. Аня стояла рядом, низко опустив голову, и сгорала от стыда. Ей хотелось провалиться сквозь землю, хотелось закричать, что всё это ложь, что никакого папы не было, но она молчала, скованная животным страхом перед отчимом и его расправой. Вера Ивановна внимательно, с каким-то новым, горьким выражением на лице выслушала мать, но при девочке ничего комментировать не стала.
— Аня, иди в класс, — только и сказала она тихо.
Девочка послушно вышла в коридор. Учительница ещё минут пять о чём-то вполголоса говорила с Татьяной Петровной и в класс вошла, когда урок уже давно начался. Тот день тянулся невыносимо долго. Аня сидела за партой, не слыша ни одного слова из объяснений учителей. Все её мысли были заняты постыдным поступком матери и острой, пронзительной жалостью к самой себе.
«Почему мне так не везёт в жизни? — думала она, глядя в одну точку. — Почему у всех нормальные семьи, мамы и папы заботятся о них, а я совсем одна? Вот если бы у меня была собака или хотя бы кошка, было бы не так тяжело. Можно было бы с ними разговаривать, гладить их, они бы меня любили...»
Но она прекрасно знала, что мать и отчим и слышать не хотят ни о каких животных, и даже заикаться о таком желании было бесполезно.
В тот день Аня впервые отчётливо и до конца осознала: на всём белом свете она никому не нужна. Родного отца она почти не помнила — Татьяна Петровна развелась с ним, когда девочке было всего четыре года. В памяти всплывал лишь его задорный, заливистый смех, когда он, высоко подбрасывая её вверх, ловил в крепкие руки.
— Кто это сказал, что человек не может летать? — кричал он. — Вон моя Аня как порхает, прямо как маленький воробышек!
И Аня тоже смеялась от восторга и счастья. Тогда, в том раннем детстве, весь мир казался ей ярким, солнечным и добрым. Но потом небо затянули тучи, и свет погас.
Она запомнила и день, когда отец уходил. Он стоял в прихожей с одним-единственным чемоданом в руке. Они должны были идти на карусели, и Аня долго и безутешно плакала из-за того, что папа обманул, не выполнил обещание. Татьяна Петровна же, вместо того чтобы успокоить дочку, с какой-то злорадной усмешкой бросила ему вслед:
— Какая же ты скотина, Сергей! Ребёнка до слёз довёл — и был таков. Да ничего, доча, — обернулась она к Ане. — Не вешай нос. Скоро у тебя будет настоящий отец, а не это мурло ходячее.
Аня тогда ещё многого не понимала, многих слов не знала, но уже твёрдо усвоила: маме лучше лишних вопросов не задавать. Однажды, когда ей было уже лет шесть, она случайно подслушала разговор матери с соседкой по лестничной площадке, тётей Ниной. Та часто забегала к ним поболтать. В тот вечер она тоже пришла не с пустыми руками, принесла маленький тортик.
— Девчонки, а ну ставьте чайник! — бодро скомандовала она с порога.
Мама засуетилась, принимая гостинец.
— Нина, да зачем же ты тратилась? — запричитала она. — Наверное, этот тортик в копеечку влетел?
Соседка только рукой махнула.
— Тань, да я на него последние деньги истратила, — засмеялась она. — Но ничего, завтра аванс получу. И потом, для хороших друзей ничего не жалко. Ты меня, между прочим, тоже не раз выручала.
Татьяна Петровна слушала соседку, но отвечала невпопад, всё время о чём-то напряжённо думая. Тётя Нина это заметила.
— Танюш, ты чего такая рассеянная? Случилось что?
Хозяйка покосилась на дверь, за которой возилась маленькая Аня, и прикрикнула:
— Аня, а ну брысь отсюда! Нечего под дверями подслушивать.
Соседка мягко упрекнула её.
— Таня, ну зачем ты так грубо с ребёнком? Маленькие девочки — они обидчивые очень. Потом, глядишь, и вспомнят все твои слова, все обиды детские.
Мать снова бросила недобрый взгляд в сторону притихшей дочери.
— А мне на её сердечко, знаешь, кое-что с перцем положить хочется, — усмехнулась она. — Сама понимаешь, о какой субстанции я речь веду.
Женщины понимающе захихикали, а Аня, чувствуя, как к горлу подступает обида, тихонько отправилась в свою комнату. Но дойти не успела — замерла у двери, услышав, как мать доверительным шёпотом говорит соседке:
— Нина, ты даже не представляешь... Я до сих пор сама себе не верю, всё как в тумане каком-то.
— Таня, не томи, говори толком, — заинтригованно потребовала соседка.
— Да не о чём, а о ком! — в голосе матери зазвучали мечтательные нотки. — Все мои мысли теперь только об одном человеке занимают. Об очень симпатичном мужчине, между прочим.
Тётя Нина аж присвистнула.
— Ничего себе! Танька, ну ты даёшь! И почему это тебе так с мужиками везёт? Я вон из кожи вон лезу, а у меня всё мимо пролетает. А к тебе они так и липнут, отбоя нет!
— Нин, Гена — это тебе не просто какой-то там кавалер, — с достоинством ответила Татьяна Петровна. — Он мне предложение сделал. Но я пока ещё не ответила, не хочу с ответом спешить. Дело-то серьёзное, судьбоносное можно сказать.
Аня, услышав это, замерла, прижавшись к дверному косяку и стараясь дышать как можно тише. После долгой, напряжённой паузы тётя Нина заговорила уже совсем другим, серьёзным тоном:
— Слушай, Тань, если мужик порядочный, не тяни. Соглашайся сразу, пока твой Гена не передумал. Таких сейчас днём с огнём не сыщешь.
Мать тут же, с гордостью в голосе, подтвердила:
— Геннадий — очень приличный человек, слова на ветер не бросает. Если что задумал, будет до конца идти, не отступится. Да, он был уже женат, но с первой женой ему не повезло. Она, понимаешь, работать не хотела, целыми днями его пилила, изводила. Но детей у них не случилось, она не хотела себя связывать. А Геннадий, он, оказывается, детей очень любит. И когда узнал, что у меня Аня есть, очень обрадовался.
— То, что у него своих нет, это даже и к лучшему, — одобрила соседка. — И с жильём у вас теперь полный порядок. Тебе, Тань, за эту квартиру надо на своего бывшего каждый день молиться. Честно скажу, я таких уникумов, как твой Серёжа, в жизни не встречала, чтобы после развода бывшей жене жильё оставляли. А квартирка-то эта, между прочим, ему от родителей досталась. Хорошие были люди, но рано ушли, в один год почти...
Помолчав, тётя Нина добавила:
— Тань, можно нескромный вопрос задам?
— Задавай, — легко согласилась мать. — Для хорошей подруги у меня секретов нет.
Аня насторожилась ещё больше. Ей отчаянно хотелось узнать, о чём же спросит тётя Нина. Повисла длинная, томительная пауза, а затем соседка, понизив голос, произнесла:
— Таня, а где сейчас Сергей-то? Ты хоть что-нибудь про него знаешь?
Мать ответила не сразу. Аня слышала, как она помешивает ложечкой чай в чашке, а потом тяжело, с каким-то надрывом вздохнула.
— Да мне, если честно, безразлично, где этот подлец сейчас обретается, — голос её звучал жёстко. — Но, так уж и быть, скажу. Сразу после нашего развода он здесь, в городе, жил, комнату снимал у кого-то с работы. Но потом, говорят, провинился чем-то, и с завода его попросили. Ну, культурно так попросили, но всё равно уволили. После этого он в деревню уехал, в дом своего деда. Там, кстати, место хорошее. Речка рядом, природа. Мы там несколько раз бывали, когда Аня совсем крохой была. Но дед у моего бывшего, скажу я тебе, тот ещё чудак был. Ходил за мной по пятам, всё высматривал чего-то, выслеживал. Я его один раз послала куда подальше, а он мне на дверь указал и говорит: «Пошла вон отсюда, и чтобы я тебя больше никогда не видел, пока жив». Я с огромным удовольствием его пожелание выполнила. После того случая Серёжа уже один к деду ездил. А вскоре мы и развелись... — Она снова тяжело вздохнула. — Ой, Нина, что-то ты разбередила мне душу. Не люблю я прошлое ворошить, не люблю. Слушай, давай лучше за знакомство с Геной выпьем? Заморим червячка? У меня бутылочка хорошего винца в заначке припрятана.
Тётя Нина для приличия ещё немного поломалась, изображая сомнение, но в итоге согласно кивнула.
— Ладно, Тань, уговорила. Давай по чуть-чуть, чисто для настроения.
Простояв в неудобной позе у двери довольно долго, Аня почувствовала, что у неё затекли ноги. Стараясь ступать абсолютно бесшумно, она на цыпочках прокралась в свою комнату и юркнула в кровать. Многого из подслушанного разговора она, конечно, не поняла, но одно уяснила твёрдо: в их размеренной, хоть и нелёгкой жизни скоро грядут большие перемены.
Так оно и вышло. Дядя Гена впервые появился в их квартире под самый Новый год. Он явился в нарядном костюме Деда Мороза, с ватной бородой и традиционным красным мешком за плечами. Аня пришла в совершенный восторг, когда гость, войдя в комнату, торжественно и гулко спросил:
— А не здесь ли живёт замечательная девочка по имени Аня? Я, кажется, принёс для неё целый ворох подарков!
Но первое, такое сказочное впечатление от будущего отчима оказалось горьким обманом. Вместо подарков в просторном мешке лежали лишь пустые картонные коробки да скомканная обёрточная бумага. Аня, почувствовав себя униженной и обманутой, изо всех сил старалась сдержать слёзы, которые уже подступали к горлу, когда обман раскрылся во всей своей неприглядной красе. Зато ряженый Дед Мороз, то есть Геннадий Иванович, от души хохотал, довольный своей жестокой шуткой.
— Ах ты, глупышка! — сквозь смех выдавил он. — Неужели ты и правда поверила, что я притащил целый мешок подарков для одной маленькой девочки? Анечка, запомни: подарки в этой жизни нужно заслужить. А ты пока не сделала ровным счётом ничего такого, что заслуживало бы поощрения.
Мама, глядя на эту сцену, тоже заливалась смехом. Ей показалась невероятно остроумной и забавной эта предновогодняя шутка Геннадия Ивановича. Тот самый Новый год стал для Ани той самой разделительной чертой, которая навсегда отделила её прежнюю, пусть и небогатую, но спокойную жизнь от новой, полной унижений и душевной боли. Для неё началась чёрная полоса. А вот её мама, напротив, словно летала на крыльях счастья.
Каждый год, на каждый Анин день рождения, откуда-то издалека приходила красивая открытка и неизменный денежный перевод от отца. Открытку мама сразу же, не глядя, протягивала дочери.
— На, держи, — бросала она небрежно. — Радуйся, что твой папаша хоть раз в году о тебе вспоминает. Мог бы, кстати, и побольше деньжат прислать, не жмотиться. На подарок дочери. Жмот несчастный, одно слово.
В обычные дни мать не любила вспоминать Аниного отца. Но если уж память вдруг подкидывала ей какой-то давно забытый сюжет с его участием, она не скупилась на крепкие, хлёсткие выражения. Совершенно не стесняясь дочери, Татьяна Петровна называла бывшего мужа и козлом, и псом паршивым, и непременно желала ему оказаться в аду за все те страдания, которые он им причинил. Ане мучительно хотелось понять, чем же папа так провинился перед мамой, но на все её робкие вопросы Татьяна Петровна отвечала всегда одинаково, с каким-то злым удовлетворением:
— Отец твой — последняя мразь, Аня, и он не заслуживает, чтобы о нём вообще говорили. Если бы не Гена, мы бы с тобой давно пропали. Я ведь по дурости своей, по молодости, образование не получила. Слишком уж влюбчивая оказалась. Из-за этой дурацкой любви только и успела, что год в колледже отучиться. Дизайнером мечтала стать, а встретила Серёжу твоего — и влюбилась, как последняя идиотка. Верила, дура, что буду за мужем как за каменной стеной, про которые в книжках пишут. А счастье моё семейное скоротечным оказалось. Отец твой сам от нас ушёл. Бросил, можно сказать, на произвол судьбы. Из-за него я без образования осталась и до сих пор вынуждена шваброй махать да гроши жалкие получать. А Геннадий Иванович — это лучиком света в моей тёмной жизни появился. А ты, Аня, неблагодарная, вся в отца пошла. К тебе человек со всей душой, а ты от него нос воротишь.
Поначалу, когда дядя Гена только-только вселился к ним, Аня искренне пыталась найти с ним общий язык, подружиться. Она даже несколько раз, робея, назвала его папой, но ему такое обращение категорически не понравилось.
— Ну уж, детка, уволь, — поморщился он тогда. — Я тебе в отцы не нанимался. Зови меня просто — дядя Гена. Так для всех будет спокойнее и правильнее.
Аня послушно стала называть маминого мужа дядей. Но шло время, и спустя несколько лет отчим сам передумал и вдруг потребовал, чтобы падчерица величала его отцом. Но Аня уже не могла переступить через ту невидимую, но очень прочную черту, которую когда-то между ними провёл сам Геннадий Иванович. Со временем его отношение к падчерице становилось всё хуже и хуже, а потом он и вовсе перестал церемониться и начал применять к девочке физическую силу. Аня научилась искусно скрывать от одноклассников синяки, отворачиваться, прятать руки. Мать же, наблюдая за всем этим, лишь криво усмехалась.
— Аня, сама себе проблемы создаёшь, — говорила она с ледяным спокойствием. — Слушалась бы отца — и не получала бы за своё дурацкое упрямство.
— Он мне не отец, — глухо бурчала в ответ девочка и забивалась в свой угол с очередной книжкой.
Чтение стало её единственным спасением. Она научилась мгновенно отключаться от серой, унылой реальности, погружаясь в выдуманные миры, и переставала слышать и пьяные крики отчима, и визгливые ноты в голосе матери, и вечную возню младших братьев. Татьяна Петровна больше не приставала к дочери с указаниями и просьбами. Она и сама привыкла плыть по течению и чувствовала себя вполне комфортно, когда в доме, пусть и ненадолго, воцарялся зыбкий, обманчивый штиль.
В этой полной унижений жизни у Анны случались моменты такого острого отчаяния, что она всерьёз подумывала о побеге. Но от дерзкого поступка её каждый раз удерживала простая и горькая мысль: бежать ей, по сути, некуда. Хотя родной отец в каждой своей открытке неизменно приглашал её в гости, переезжать к нему в эту глухую деревню ей совсем не хотелось. В те годы родной небольшой городок, где они жили, казался ей настоящим центром цивилизации.
Но однажды, когда обстановка в доме накалилась до предела и дышать стало совсем нечем, Аня, тайком от матери, всё же решилась и отправилась к отцу. Адрес был указан на каждой поздравительной открытке, а возможности интернета в городской библиотеке помогли быстро проложить маршрут до деревни Старинки. Всю дорогу в автобусе Аня ехала и мысленно рисовала радостные картины их встречи, представляя, как осчастливит папу своим неожиданным появлением. Но реальность оказалась жестокой. Приём родителя не просто разочаровал её — он разбил ей сердце. В ту пору Ане уже исполнилось шестнадцать, она была достаточно взрослой и прекрасно разбиралась в жизненных перипетиях. Настроение у неё упало в одно мгновение, едва она переступила порог отцовского дома и увидела там совершенно незнакомую, чужую женщину.
Продолжение :