Предыдущая часть:
С того дня Кирилл стал каждый вечер встречать её после работы. Он не торопил события, не делал резких движений и даже не намекал на близость. Только спустя четыре месяца, во время очередной прогулки, он сказал:
— Анечка, моя мама очень хочет познакомиться с тобой. Она приглашает нас обоих на ужин.
Кирилл смотрел на неё с такой надеждой, что Аня не смогла отказать, хотя в душе сразу зашевелилось нехорошее, сосущее предчувствие.
Первый визит в дом Орловых продлился едва ли полчаса, включая время на то, чтобы разуться и помыть руки. Елена Дмитриевна, едва усадив гостью за стол, с ходу, словно опытный следователь, принялась выпытывать подробности её биографии. Выслушав сбивчивые ответы, она с нескрываемой брезгливостью на холёном лице подвела итог:
— Милочка, и вы с такой родословной, с таким багажом всерьёз рассчитываете попасть в наш дом?
Кирилла в этот момент за столом не было. Он, словно нарочно, вышел в другую комнату ответить на какой-то важный звонок, предоставив матушке полную свободу действий. Аня не стала ничего отвечать. Она молча поднялась, аккуратно положила салфетку и, вежливо кивнув хозяйке, направилась к выходу.
— Спасибо за приглашение, всего доброго, — только и сказала она на пороге.
Елена Дмитриевна не сразу сообразила, что эта скромная продавщица только что просто-напросто её проигнорировала. А когда до неё дошло, Аня уже захлопнула за собой тяжёлую дверь квартиры.
Кирилл, вернувшись в столовую и застав там только растерянную мать, был искренне удивлён.
— Мама, что ты ей сказала? — спросил он с плохо скрываемым раздражением. — Неужели ты не понимаешь, что, вмешиваясь в мою личную жизнь, ты просто лишаешь меня шанса быть счастливым?
Елена Дмитриевна слышала от сына подобные упрёки уже не раз и давно выработала на них стойкий иммунитет. Она выпрямилась в кресле и с ледяным спокойствием принялась отстаивать свою позицию.
— Сынок, скажи мне, ради бога, можно ли построить настоящее, крепкое счастье с какой-то продавщицей? — в её голосе зазвучали менторские нотки. — Пойми правильно, я ничего не имею против этой профессии как таковой. Но человек должен соответствовать своему окружению. Она же совершенно другого уровня, другого круга! Ты представь, как ты с ней появишься в приличном обществе, среди наших друзей и знакомых. Тебя же просто засмеют, затюкают! И зря ты, кстати, тогда так резко порвал с Жанной. Такая чудесная, утончённая девушка, и родители у неё прекрасные, достойные люди, с положением.
Как ни странно, после того провального семейного ужина их отношения с Кириллом только окрепли. На следующий же день он явился к Ане с огромным, пышным букетом цветов и, каясь, просил прощения за бестактное поведение своей матери.
— Анечка, ты даже не представляешь, как я пытался убедить свою мамулю не устраивать тебе этот дурацкий допрос с пристрастием, — говорил он, заглядывая ей в глаза. — Но она у меня человек неисправимый, упёртый. Я, собственно, из-за её вздорного характера когда-то из родительского дома и съехал. Хотя, если честно, мне там было гораздо удобнее жить, и стряпню тёти Аси я просто обожал.
Аня, тронутая его извинениями и цветами, невольно выпалила то, что вертелось на языке:
— А я, между прочим, тоже очень люблю готовить. У мамы научилась. Она у меня в этом деле просто виртуоз, мастерица на все руки.
Кирилл расплылся в довольной, сияющей улыбке.
— Ну, Аня, и почему я узнаю об этом только сейчас, спустя столько времени? — игриво погрозил он ей пальцем. — Теперь-то ты точно от меня не отвертишься.
В тот же вечер он буквально уговорил её отправиться на его съёмную квартиру, где они вместе, под её руководством, сотворили замечательный ужин. Удачный эксперимент требовал немедленного продолжения, и Кирилл, глядя на неё счастливыми глазами, сказал:
— Знаешь, Аня, мне кажется, нам давно пора объединиться.
Заметив, как изменилось выражение её лица — в нём мелькнули тревога и сомнение, — он тут же поспешил внести ясность.
— Ну, разумеется, сначала мы пойдём и подадим заявление, а уже потом... всё остальное. Я считаю, в нашей ситуации все эти старомодные условности и дурацкие традиции только мешают. Мир уже давно живёт по-новому, и нам с тобой нужно просто настроиться на его волну, правда?
Татьяна Петровна, узнав, что дочь, грубо говоря, живёт с молодых человеком без официальной росписи, на удивление спокойно промолчала. А вот отчим пришёл в неописуемую ярость.
— Я так и знал! — орал он, будучи в очередном запое. — Я сердцем чувствовал, что ты, как и твоя мать, станешь продажной девкой! Вы, бабы, все одинаковы — за длинный рубль удавитесь, за деньги на всё готовы!
В пьяном угаре Геннадий Иванович выкрикивал такие гадости и так отборно матерился, что уши вяли. Но Аня, наученная горьким опытом, давно уже не придавала значения словам этого опустившегося человека. Она была безумно, безоглядно влюблена в Кирилла и до дрожи боялась его потерять.
Когда Кирилл наконец купил квартиру, Аня с головой окунулась в обустройство их семейного гнёздышка. Она сама до мелочей продумала интерьер, носилась по магазинам, выбирая обои, мебель, шторы, посуду, и без капли сожаления тратила на это свои, кровные деньги. Кирилл был доволен её стараниями и хозяйственностью, но вот разговоры о совместном походе в загс почему-то больше не заводил. Аня почти каждый день осторожно намекала ему:
— Кира, помнишь, ты говорил, что у нас всё будет по-честному, официально?
Он никогда не отказывался от своих слов, но каждый раз находилась какая-то причина: то времени в обрез, то настроение ни к чёрту, то на работе запарка. Но около двух недель назад лёд всё-таки тронулся, и они наконец-то подали заявление. Аня была на седьмом небе от счастья.
С самого детства у Анны была одна тайная страсть, о которой не знала даже её вечно занятая мать. Она обожала читать. Ещё в школе она с головой погружалась в захватывающие романы, частенько забираясь с фонариком под одеяло, когда взрослые думали, что она уже спит. В этих книгах была совсем другая жизнь, полная романтики и приключений. Аня представляла себя на месте главных героинь и, как любая девчонка её возраста, мечтала о прекрасном принце, который однажды придёт и защитит её от всех невзгод. Но реальность, в которой она росла, была далека от книжных иллюзий.
Мать Ани, Татьяна Петровна, целиком и полностью погрязла в бесконечных семейных проблемах. У неё просто не оставалось ни сил, ни времени на то, чтобы интересоваться внутренним миром дочери. Ей было абсолютно всё равно, какие книги читает Аня и о чём мечтает. С утра до позднего вечера женщина была занята куда более важными, по её мнению, делами: стиркой, уборкой, готовкой для мужа и двух маленьких сыновей. Единственное, что её радовало — это то, что старшая дочь не доставляет хлопот.
— Моя Аня — просто идеальный ребёнок, — хвасталась она перед соседками и знакомыми. — Заберётся с книжкой в свой угол — и её совсем не слышно. Ни тебе шума, ни тебе проблем.
Главной же головной болью Татьяны Петровны были её младшие сыновья, погодки Дима и Толя. Эти двое с раннего детства отличались неугомонным характером. Всё, что попадало им в руки, рисковало быть сломанным, а любые разногласия они привыкли решать исключительно с помощью кулаков и оглушительного рёва. Доведённая до отчаяния их выходками, мать часто жаловалась мужу:
— Гена, ну хоть бы ты как-то повлиял на своих сыновей! Они же меня своими драками и гамом до инфаркта доведут. Сил моих больше нет!
Отчим, Геннадий Иванович, лишь насмешливо крутил головой.
— Таня, воспитание детей испокон веку считалось женским делом. У меня и без того забот хватает. На работе каждый день начальство новые задания подкидывает, приходится перед ними вытягиваться в струнку, чтобы с работы не вылететь.
— Гена, но я ведь тоже работаю и устаю ничуть не меньше твоего, — робко возражала Татьяна Петровна. — Ты всё на меня норовить переложить, хотя как отец тоже должен хоть немного времени детям уделять.
Если отчим пребывал в благодушном настроении, он мог отшутиться:
— Таня, не нагнетай. Пацаны дерутся — значит, растут нормальными мужиками, учатся за себя постоять.
Надо сказать, что к своим сыновьям Геннадий Иванович относился с огромной снисходительностью и поощрял любые их выходки. А вот Аня, падчерица, постоянно была объектом его насмешек и унижений. Особенно часто он придирался к её походке.
— Аня, — кривился он, — что ты ногами шаркаешь, как столетняя бабка? Разве так ходят нормальные девчонки? Будешь так шаркать — никогда замуж не выйдешь.
Аня обижалась до слёз, но ничего не могла с собой поделать — привычка ходить, чуть волоча ноги, въелась намертво. Отчима раздражало в ней всё: как она ест, как долго моется в душе. Своё недовольство он неизменно высказывал жене:
— Скажи своей дочери, чтобы мылась быстрее. Не одну живёт, между прочим. Кожу, что ли, сотрёт, пока там полчаса трётся?
Говоря о том, что живут они не одни, Геннадий Иванович как-то забывал, что сам пришёл в эту квартиру на всё готовое. Двухкомнатная квартира досталась Татьяне Петровне после развода с первым мужем — отцом Ани. Но отчим чувствовал себя на этой жилплощади полновластным хозяином и постоянно раздавал всем указания.
— Мелкие, подъём! — орал он по утрам, стаскивая с братьев одеяло.
Мальчишки начинали хныкать и капризничать, и тогда глава семейства поворачивался к падчерице:
— Аня, да уйми ты своих братцев-крольчат! Помоги матери собрать их в сад, чего стоишь как статуя?
Ане ничего не оставалось, как подчиняться. Долгие годы она жила мечтой о том дне, когда наконец вырвется из-под его тяжёлой опеки. Но самым страшным испытанием для неё были еженедельные «смотры» дневника. Обычно по пятницам, слегка приняв после работы для настроения, отчим усаживался в своё любимое кресло. И перед тем как включить телевизор, он требовал:
— Ну-ка, показывай свой дневник.
Аня молча протягивала заветную тетрадь и замирала перед ним по стойке смирно, пока тот внимательно изучал её успехи за неделю. Геннадий Иванович не спешил с выводами. Он дотошно вчитывался в каждую запись, время от времени задавая вопросы.
— Это что ещё за четвёрка по географии? — тыкал он пальцем в строчку.
— Я не сразу нашла на карте пустыню Сахара, — едва слышно объясняла девочка, опуская глаза.
Отчим довольно гоготал и не скупился на «меткие» эпитеты в адрес падчерицы.
— Да уж, представляю, как тяжело учителям вдалбливать знания таким дебилам, как ты.
Подогретый выпивкой и собственным красноречием, Геннадий Иванович грубо хватал девочку за руку и начинал вещать:
— Заруби себе на носу, если не будешь стараться, у тебя в жизни две дороги. Первая — на панель идти, а вторая — как твоя мать, со шваброй по утрам махать да за всеми грязь подтирать.
Татьяна Петровна, вместо того чтобы заступиться за дочь, стояла в сторонке и виновато улыбалась. Её нисколько не смущало, что подвыпивший муж пророчит двенадцатилетней девочке такую незавидную судьбу. Не смущали мать и синяки, которые иногда оставались на руках и шее Ани после «воспитательных бесед» отчима.
Однажды классная руководительница, заметив очередной синяк, попросила:
— Булыгина, задержись после уроков, мне нужно с тобой поговорить.
Аня была прилежной ученицей и, конечно, не могла ослушаться. Когда все разошлись, Вера Ивановна присела рядом с ней и участливо спросила:
— Анечка, я уже давно замечаю, что ты постоянно ходишь с синяками. Тебя братья обижают?
Девочка натянуто улыбнулась и замотала головой.
— Что вы, Вера Ивановна, Дима и Толя же ещё маленькие совсем! Они даже в школу не ходят, в садик ещё.
Учительница не отступала, глядя ей прямо в глаза.
— Тогда откуда же у тебя эти синяки?
Аня никогда не умела врать. К тому же Веру Ивановну она очень уважала и доверяла ей.
— Это дядя Гена... — голос её дрогнул. — У него руки тяжёлые, — еле слышно прошептала она.
Классная руководительница нахмурилась и продолжила расспросы, стараясь говорить мягко.
— Он что, бьёт тебя?
Аня энергично замотала головой.
— Нет-нет, что вы! Только иногда, когда сильно выпьет, дядя Гена хватает меня за руки. А недавно вот за шею схватил...
Аня машинально коснулась ладонью того самого места на шее, куда совсем недавно впивались тяжёлые пальцы отчима, и, поморщившись от неприятных воспоминаний, продолжила свой печальный рассказ:
— Мама потом сказала, что я сама во всём виновата, потому что никогда не слушаюсь дядю Гену. Надо было, говорит, спать ложиться, а не читать свои дурацкие книжки под одеялом с фонариком. Вот за это мне от дяди Гены и досталось.
Вера Ивановна, стараясь не напугать девочку, очень мягко и осторожно расспрашивала её о том, как живётся с отчимом. А Аня, впервые встретив такое искреннее участие, рассказала ей всё начистоту: и про то, как дядя Гена ругает её за каждый съеденный кусок хлеба, и про вечные насмешки над её походкой, и про то, что книги он называет бесполезным баловством. Выслушав этот сбивчивый, полный детской горечи монолог, учительница покачала головой и едва слышно, сквозь зубы, процедила:
— Боже мой, какой ужас. Какой кошмар.
Аня, покидая школу, летела домой как на крыльях — ей казалось, что теперь всё изменится, что Вера Ивановна обязательно поможет. Она и представить себе не могла, чем обернётся для неё эта откровенная беседа.
Ровно через день классная руководительница появилась на пороге их квартиры. День выдался пятничным, а значит, Геннадий Иванович, по своему обыкновению, уже успел принять изрядную дозу спиртного для снятия рабочего напряжения. Услышав, с какой целью пожаловала незваная гостья, он моментально вышел из себя.
— А нечего вам по чужим домам шастать! — рявкнул он, багровея лицом. — Сами разберёмся, как нам детей воспитывать. Без советчиков обойдёмся!
Вера Ивановна, стараясь сохранять спокойствие, попыталась ему возразить.
— Насколько мне известно из документов, Геннадий Иванович, Анна вам не родная дочь. Как классный руководитель и педагогический работник, я имею полное право интересоваться условиями, в которых живёт моя ученица.
Но тут, к полному изумлению учительницы, на защиту мужа неожиданно встала Татьяна Петровна.
— Вера Ивановна, на что вы, собственно, намекаете? — в её голосе зазвучали истерические нотки. — Да мой Гена и мухи не обидит, не то что ребёнка! Это Аня с перепугу наговорила с три короба, а вы, образованный человек, сразу и поверили всякой ерунде. Она у нас фантазёрка, каких свет не видывал! Начитается своих книжек, насмотрится телевизора — вот ей всякие ужасы и мерещатся.
Продолжение :