— Ты здесь на испытательном сроке! — заявила свекровь, с грохотом опустив крышку на кастрюлю. — Запомни, милочка, жена — явление временное, а мать — это навсегда. Если Серёже будет плохо, я тебя быстро заменю.
Она произнесла это, помешивая мой борщ своей ложкой. Нина Семёновна стояла посреди моей кухни как адмирал на мостике тонущего корабля, хотя корабль был новым, ремонт свежим, а борщ, смею надеяться, вполне съедобным.
Спорить с ней было всё равно что пытаться остановить асфальтоукладчик зубочисткой. Пять лет брака превратились в затяжную партизанскую войну. Всё началось с мелочей: переставленные чашки, замечания про пыль. А теперь она фактически жила у нас по выходным, утверждая, что без неё мы зарастём мхом и умрём от язвы.
Серёжа, мой муж, сидел в гостиной и делал вид, что невероятно увлечён починкой розетки. Он любил мать и панически боялся скандалов. Его стратегией было замереть и притвориться ветошью, пока буря не утихнет.
— Оля, ну кто так режет морковь? — продолжала Нина Семёновна, брезгливо поднимая оранжевый кружок. — Это же коровам на корм, а не мужу в суп. У Серёженьки нежный желудок. Я ему в детстве всё на тёрочке тёрла.
— Серёженьке тридцать два года, — тихо ответила я, забирая у неё нож. — Пожалуйста, идите в комнату.
Она фыркнула, но отошла к окну, проведя пальцем по подоконнику. Искала пыль. Ей нужно было вещественное доказательство моей некомпетентности, чтобы оправдать своё вторжение.
Я чувствовала, как внутри натягивается струна. Ещё немного — и лопнет.
Развязка наступила в мой юбилей. Тридцать лет. Я готовилась две недели: составила меню, заказала фермерское мясо, сама пекла торт до трёх ночи. Хотела, чтобы всё было идеально.
Гости собрались к шести. Стол ломился: рулетики из баклажанов, жюльен, запечённая буженина. Я, уставшая, но в новом платье, принимала цветы. Нина Семёновна опоздала на сорок минут.
Звонок в дверь прозвучал, когда мы уже подняли первый тост. На пороге она стояла не с букетом, а с двумя огромными клетчатыми сумками, из которых предательски торчали пластиковые крышки.
— Ох, еле дотащила! — выдохнула она, протискиваясь в коридор. — Ну, именинница, с праздником. Похудела ты, что ли? Кожа да кости.
Она прошла в комнату, где мгновенно стихли разговоры.
— Здравствуйте! — громко объявила свекровь, водружая сумки прямо на край накрытого стола. Бокал с вином опасно качнулся. — Не ждали? А я вот думаю: ну что там Оля приготовит? Она же работает сутками. А гостей кормить надо по-людски.
Я застыла в дверях с салатницей в руках. Нина Семёновна тем временем с энтузиазмом фокусника извлекала контейнеры.
— Вот, холодец домашний, наваристый. Вот тефтельки в соусе. Оливье я свой сделала, а то знаю я, как Оля режет — куски в рот не влезут. А вот пирожки, ещё тёплые!
Она начала сдвигать мои блюда — мою буженину, мои канапе — на край стола, освобождая плацдарм для своих пластиковых лотков.
— Нина Семёновна, — мой голос предательски дрогнул. — Стол уже накрыт. Я готовила два дня...
Она отмахнулась, как от назойливой мухи.
— Ой, да брось. Твоё — это так, баловство. Мужикам нормальная еда нужна. Серёжа, сынок, иди, я тебе котлетку положу.
В комнате повисла тяжелая, липкая тишина. Гости прятали глаза. Моя подруга Ленка сжала вилку так, что побелели костяшки. Это было не просто нарушение границ. Это было публичное обнуление меня как хозяйки.
Я посмотрела на мужа. Обычно он переводил всё в шутку. Но сейчас Серёжа смотрел не на котлеты. Он смотрел на меня. Видел мои дрожащие руки, слёзы, которые я сглатывала. И в его взгляде что-то изменилось. Словно перегорел предохранитель, годами сдерживавший его сыновний долг терпеть.
Он подошёл к матери. Взял её за запястье — в руке она держала ложку с оливье — и твёрдо опустил её руку вниз.
— Хватит, мама.
Голос прозвучал тихо, но отчетливо. Нина Семёновна замерла.
— Что? — переспросила она, растеряв спесь. — Ты что говоришь, сынок? Я же старалась...
— Я сказал: хватит. — Жилка на виске у мужа пульсировала. — Это дом Оли. Это её праздник. Она готовила, она старалась. А ты пришла и вытерла об неё ноги. И об меня тоже.
— Да я же забочусь! — взвизгнула свекровь. — Она тебя голодом заморит! Посмотри на этот стол!
— Это лучший стол, — перебил её Серёжа, повысив голос. — Потому что его накрыла моя жена. Убирай это всё.
— Что убирать? — опешила она.
— Еду свою убирай. Контейнеры, сумки. Всё. И уходи.
Я прижала ладонь ко рту. Нина Семёновна побледнела.
— Ты... выгоняешь мать? Из-за котлет?
— Я выгоняю не мать, — жёстко отрезал муж. — Я выгоняю хамство. Ты говорила Оле про испытательный срок? Так вот, мама, ты его не прошла.
Он сам начал скидывать контейнеры обратно в сумки. Резко, быстро. Пластик гремел как выстрелы.
— Серёжа, опомнись! У меня кроме вас никого нет!
— Если ты живёшь для нас, почему не даёшь нам жить? — спросил он, глядя ей в глаза. — Уходи, мам. Пожалуйста.
Он вручил ей поклажу и буквально вывел в коридор. Хлопнула дверь.
Серёжа вернулся бледный как полотно. Подошёл, уткнулся лбом мне в плечо. Его трясло.
— Прости, — прошептал он. — Прости, что я так долго молчал.
Праздник мы досидели, но веселья не было. Мы победили, но радости от этой победы не чувствовали. Было ощущение, будто мы пережили ампутацию больного органа — необходимо, но больно.
Дни потянулись в тишине. Нина Семёновна не звонила. Серёжа ходил мрачный. Я понимала: сейчас формируется рубцовая ткань нашей семьи — жёсткая, но необходимая.
В пятницу вечером я возвращалась с работы. У двери квартиры чуть не споткнулась о пакет. Сердце ёкнуло. Неужели опять котлеты? Опять война?
Я заглянула внутрь. Там лежала старая тетрадь в клеёнчатой обложке и сложенный тетрадный листок.
Войдя в прихожей, я развернула записку. Почерк свекрови, обычно размашистый, был мелким и неуверенным.
«Оля. Я не умею просить прощения, меня так не учили. Но я знаю, что была неправа. Я просто очень боялась. Боялась, что если перестану вас кормить, перестану учить, то стану вам совсем не нужна. Отец Серёжи ушёл рано, я всю жизнь положила на сына. И когда он вырос, я осталась в пустоте. Мне казалось, пока я главная на кухне — я главная в жизни. Дура старая. В пакете моя кулинарная книга. Я её с 1980 года вела. Там рецепт того пирога, который Серёжа любит. Попробуй испечь. У тебя лучше получится. Мама.»
Я перечитала дважды. В горле защипало. Впервые за эти годы я увидела за «железной леди» одинокую женщину, испуганную старостью. Её агрессия была кривым способом сказать: «Не забывайте меня».
Серёжа вышел в коридор, взял листок. Пробежал глазами. Его плечи опустились.
— Позвони ей, — сказала я.
— Ты уверена?
— Уверена. Но с одним условием. Готовить здесь буду я. А она... она может быть су-шефом. Если будет хорошо себя вести.
Он улыбнулся — впервые за две недели легко.
В воскресенье Нина Семёновна пришла. Без сумок. В руках только маленький магазинный тортик. Она выглядела притихшей, мялась в прихожей, лишившись роли генерала.
— Проходите, — я улыбнулась ей. — Мы как раз собирались пирог печь. По вашему рецепту. Только я там с тестом запуталась, поможете?
Её глаза загорелись.
— Конечно! Там секрет есть, дрожжи нужно в тёплом молоке распускать, но не в горячем, а то сварятся!
Мы пошли на кухню. Впервые мы стояли у одной столешницы и не толкались локтями.
— Оля, ты муки много сыплешь! — привычно начала она, но тут же осеклась, покосилась на Серёжу и добавила тише: — Мне кажется, лучше поменьше, а то тесто крутое будет. Но ты смотри сама, хозяйка ты.
— Спасибо, — спокойно ответила я. — Давайте поменьше.
Мы пекли пирог, и пахло не войной, а ванилью. Я понимала: характер не меняется по щелчку, и нам ещё придётся отстаивать границы. Но лёд тронулся. Она училась быть просто мамой, а не командиром полка.
Когда мы сели пить чай, Нина Семёновна откусила кусочек, пожевала и сказала:
— Вкусно. Сахара, правда, маловато...
Мы с Серёжей переглянулись и расхохотались.
— ...но для фигуры полезно! — быстро закончила она и тоже улыбнулась.
В тот вечер я поняла: семья — это не когда никто никого не бесит. Семья — это умение вовремя закрыть рот. И иногда — вовремя открыть его, чтобы защитить своих. А испытательный срок... он у нас у всех длится всю жизнь.