— Ты вообще соображаешь, что происходит?! Мать звонит уже третий раз на этой неделе — денег нет, таблетки купить не на что, а ты?! Ты со своими картинками сидишь и думаешь, что это работа?!
Гена стоял в дверях комнаты, галстук ослаблен, лицо красное — не от злости даже, а от какой-то накопившейся усталости, которая давно перешла в привычку орать. Он был из тех мужчин, которые не умеют просто поговорить. Только — через крик, через давление, через «ты понимаешь, в чём проблема».
Яна сидела за столом у окна. Перед ней — открытый ноутбук, несколько распечатанных эскизов, кофе, до которого она так и не добралась. Она работала иллюстратором — делала книжную графику, иногда бралась за частные заказы. Это была не космическая зарплата, но это было её. Её пространство, её мир.
— Гена, — сказала она спокойно, — я слышу тебя.
— Ты слышишь меня?! — он зашёл в комнату, сел на край кресла напротив. — Мать сегодня сказала, что хочет попросить у соседки взаймы. У соседки! Это позор, Яна. Позор для нашей семьи.
Яна закрыла ноутбук. Медленно. Не потому что испугалась — просто не хотела смотреть на эскизы во время этого разговора. Они были ни при чём.
— Вера Андреевна получает пенсию, — произнесла Яна ровно. — Ты работаешь. Я работаю. Почему она должна просить у соседки?
— Потому что пенсия — это смешно! — Гена встал, прошёлся по комнате. — И то, что ты приносишь — тоже смешно. Профессия у тебя бесполезная! Маме не на что жить, а ты копейки приносишь!
Вот оно. Слово «бесполезная» упало между ними, как что-то тяжёлое.
Яна посмотрела на мужа. Он был красивым когда-то — в двадцать шесть лет, когда они познакомились на вечеринке у общих знакомых. Смеялся громко, говорил уверенно, умел слушать. Куда всё это делось — она давно уже не искала ответа.
— Я переведу Вере Андреевне деньги сегодня вечером, — сказала она. — Сколько ей нужно?
Гена осёкся. Этого он не ожидал.
— Ты... — он поморщился. — Ты сейчас издеваешься?
— Нет. Сколько ей нужно, Гена?
Он назвал сумму. Яна кивнула, открыла телефон и сделала перевод прямо при нём. Никаких объяснений. Никаких слёз.
Муж смотрел на неё с каким-то странным выражением — не благодарным, нет. Скорее раздражённым. Как будто её спокойствие его злило больше, чем любой скандал.
Вера Андреевна жила в двадцати минутах езды — в районе, где дома были старые, дворы узкие, а в подъездах пахло кошками и советским прошлым. Яна приехала к ней во вторник, без предупреждения. Просто позвонила в дверь.
Свекровь открыла в халате, с телефоном в руке. Увидела Яну — и лицо у неё стало такое, как будто она ждала кого-то другого.
— А, Яночка, — произнесла она без особой радости. — Заходи.
В квартире был порядок — демонстративный такой порядок, когда каждая салфетка лежит под углом, а на холодильнике магниты выровнены по линейке. Вера Андреевна была женщиной аккуратной и колкой. Умела сказать комплимент так, чтобы внутри всё сжалось.
— Чай будешь? — спросила она, уже идя на кухню.
— Нет, спасибо. Я ненадолго.
Они сели в гостиной. На столике лежал журнал, рядом — очки, рядом — телефон, на экране которого Яна успела заметить имя «Клава» в списке недавних звонков. Тётя Клава — сестра Веры Андреевны, женщина с острым языком и любовью к чужим делам.
— Я хотела спросить, — начала Яна, — как вы себя чувствуете? Гена говорит, с деньгами трудно.
Вера Андреевна поджала губы.
— Гена не должен был говорить. Мы справляемся.
— Я перевела вам деньги вчера вечером.
— Видела, — сухо сказала свекровь. — Не нужно было.
— Почему?
Пауза. Вера Андреевна взяла журнал, полистала без интереса, положила обратно.
— Потому что я не привыкла брать у невестки. Это Гена должен обеспечивать. Он мужчина.
Яна промолчала. Смотрела на свекровь — на её прямую спину, на тонкие пальцы, на выражение лица человека, который всегда прав, потому что давно перестал сомневаться.
— Вера Андреевна, — сказала она наконец, — я рада помочь. Это не унижение — ни для вас, ни для Гены.
— Ты молодая, — ответила та с интонацией, в которой было всё сразу: и пренебрежение, и что-то вроде зависти. — Тебе не понять.
Яна уехала через двадцать минут. Сидела в машине, смотрела на серый двор, на голые деревья, на женщину, которая выгуливала маленькую собаку в комбинезоне. Всё было обычным. Только внутри что-то медленно и неотвратимо менялось.
Богдан написал ей в три часа дня.
«Ты сегодня как?»
Три слова. Но Яна улыбнулась — первый раз за весь день.
Богдан был архитектором. Они познакомились на выставке полгода назад — он подошёл к её иллюстрациям, которые висели в небольшой галерее на Маросейке, и сказал: «Вы рисуете пространство так, как будто в нём можно жить». Яна тогда решила, что это просто красивая фраза. Но он позвонил через неделю.
Она не собиралась ничего такого. Серьёзно.
Но с Богданом она могла говорить — про работу, про усталость, про то, как иногда просыпаешься утром и несколько секунд лежишь с ощущением, что жизнь идёт куда-то не туда. Он не говорил «ты слишком много думаешь» и не переводил разговор на себя.
«Нормально, — написала она. — Была у свекрови».
«И как?»
«Как всегда. Она умеет объяснить тебе, что ты делаешь всё неправильно, при этом ни разу не повысив голос».
«Класс. Это искусство».
Яна засмеялась — тихо, в машине, одна.
Вечером позвонила тётя Клава.
Яна увидела номер и несколько секунд смотрела на экран — брать или не брать. Взяла.
— Яночка, дорогая, — начала тётя Клава голосом, который источал мёд и при этом всегда почему-то оставлял привкус чего-то горького. — Верочка мне рассказала, что ты деньги ей перевела. Хорошо, конечно. Но ты пойми — она гордая. Ей неловко.
— Я понимаю, — сказала Яна.
— Ну и хорошо. — Пауза. — А ты вообще как? Работы много? Геночка говорит, у тебя не очень с заказами сейчас...
Вот здесь Яна почувствовала — что-то сдвинулось. Геночка говорит. Значит, они разговаривают. Значит, Гена рассказывает тёте Клаве про её доходы. Про её работу. Обсуждает её — там, в своём кругу, за её спиной.
— Заказов достаточно, — ответила она спокойно.
— Ну и слава богу. Просто, знаешь, времена сейчас трудные, художники... это же не стабильно. Я всегда говорила — нужна профессия с окладом. Вот Геночка — у него оклад...
— Клавдия Петровна, — перебила её Яна мягко, но так, что та замолчала, — у меня сейчас встреча. Я перезвоню.
Нажала отбой. Положила телефон.
Сидела тихо. Думала.
Ни Гена, ни Вера Андреевна, ни тётя Клава с её медовым голосом не знали одной вещи. Небольшой такой детали. Три месяца назад умер дедушка Яны — Виктор Семёнович, тихий, интеллигентный человек, который всю жизнь работал инженером, а в девяностые неожиданно для всех оказался очень умным в вопросах недвижимости. Он оставил Яне всё. Квартиру в центре. Дачу. Счёт в банке.
Яна никому не говорила. Пока — никому.
Она смотрела в окно. За стеклом темнело. Город светился огнями — равнодушный, живой, огромный. И где-то в этом городе Богдан, наверное, заканчивал работу и, может быть, тоже думал о ней.
А муж Гена возвращался домой с видом человека, который устал и которому все должны.
Яна встала. Включила свет. Открыла ноутбук.
Жизнь продолжалась. Пока — по старым правилам.
Но что-то уже начало меняться. Медленно, как трещина в стекле — её не видно, пока не приглядишься.
Гена пришёл домой в начале восьмого — Яна слышала, как хлопнула входная дверь, как он долго возился в прихожей, снимая ботинки. Потом — холодильник, звук открывающейся банки, телевизор.
Она продолжала работать. Дорисовывала иллюстрацию к детской книге — маленькая лиса сидела на краю утёса и смотрела вниз. Заказчик просил «что-то про смелость и первый шаг». Яна думала, что это скорее про страх. Но нарисовала так, как просили.
— Ты ела? — крикнул Гена из кухни.
— Да.
Пауза.
— Я разогрею себе.
— Хорошо.
Вот так они и разговаривали последние полгода. Короткими фразами, без интонаций, как диспетчеры, которые передают смену. Яна давно уже не помнила, когда они последний раз говорили по-настоящему — не про деньги, не про мать Гены, не про то, кто забыл оплатить коммуналку.
Она сохранила файл и закрыла ноутбук.
Вышла на кухню. Гена сидел за столом, перед ним тарелка с едой и телефон, в который он смотрел с таким сосредоточенным видом, как будто там происходило что-то важное. Яна налила себе воды. Он не поднял голову.
— Гена, — сказала она.
— Что?
— Ты говорил с тётей Клавой про мою работу?
Он чуть замешкался. Буквально на секунду — но Яна заметила.
— Ну, упомянул. А что?
— Ничего, — ответила она. — Просто хочу понимать, что обсуждается в семье.
— Она сама спросила, как мы живём. Что, нельзя ответить честно?
— Честно — можно. Но ты рассказываешь ей про мои доходы так, как будто это общее дело.
Гена отложил телефон. Посмотрел на неё с лёгким раздражением.
— Яна, ты сейчас серьёзно скандалишь из-за разговора с тёткой?
— Я не скандалю. Я спрашиваю.
Он фыркнул, взял вилку. Разговор был закончен — с его точки зрения. Яна постояла ещё немного и ушла в комнату.
Лежала в темноте, смотрела в потолок. Думала про дедушку — про то, как он приходил к ней в мастерскую, садился в старое кресло и молча смотрел, как она рисует. Никогда не говорил «зачем тебе это», никогда не спрашивал про деньги. Однажды сказал: «Ты из тех, кто делает мир немного лучше. Это редкость, Яночка».
Она тогда засмеялась — решила, что дед просто добрый.
Теперь думала, что он имел в виду что-то другое.
На следующий день Яна поехала в банк.
Юрист, который вёл дедушкино наследство — Пётр Михайлович, немолодой, аккуратный человек в очках с тонкой оправой — позвонил ещё на прошлой неделе и сказал, что все документы готовы. Можно оформлять.
Она сидела в небольшом кабинете, подписывала бумаги. Пётр Михайлович объяснял спокойно и методично — что к чему, какие счета, какие объекты. Яна слушала и чувствовала странное раздвоение: снаружи — спокойная женщина в бежевом пальто, которая кивает и задаёт уточняющие вопросы. Внутри — что-то между растерянностью и каким-то тихим, почти неловким облегчением.
— Виктор Семёнович был очень предусмотрителен, — сказал Пётр Михайлович, закрывая папку. — Он думал об этом задолго. Специально оформил всё так, чтобы наследство было только вашим. Личным. Без раздела.
Яна подняла глаза.
— Вы имеете в виду...
— Я имею в виду, что супруг не имеет на это никаких прав. Дедушка позаботился.
Она помолчала.
— Он знал, — сказала она не вопросительно. Утвердительно.
Пётр Михайлович только слегка кивнул и больше ничего не добавил. Профессионал.
Богдан ждал её в кафе на Чистых прудах — они договорились на обед. Яна пришла чуть позже, чем планировала. Он уже заказал кофе и сидел с каким-то журналом по архитектуре, который явно не читал — просто держал в руках.
Увидел её — и журнал сразу отложил в сторону.
— Ты бледная, — сказал он.
— Была в банке.
— По делу наследства?
— Да. Всё оформила.
Он не стал спрашивать подробности. Подвинул ей кофе — тот, что заказал себе, нетронутый. Жест маленький, но Яна его заметила.
— Как ты? — спросил он просто.
— Странно, — призналась она. — Дедушка умер три месяца назад, и я до сих пор не могу до конца поверить, что его нет. А тут ещё это всё — бумаги, счета, квартира... Как будто он оставил мне задачу, которую я ещё не решила.
— Какую задачу?
Яна обхватила кружку руками.
— Не знаю. Стать кем-то. Или наконец понять, кто я уже есть.
Богдан смотрел на неё внимательно — без жалости, без советов. Просто смотрел. Это было редкостью, и она ценила это больше, чем могла объяснить.
— Гена не знает? — спросил он после паузы.
— Нет.
— Ты скажешь ему?
Яна подумала секунду.
— Когда придёт время.
Тётя Клава позвонила снова через два дня. На этот раз — под предлогом рецепта. Яна взяла трубку и ровно через три минуты поняла, что рецепт здесь ни при чём.
— Верочка мне говорила, — начала тётя Клава аккуратно, как сапёр, — что ты деньги ей переводишь. Я, конечно, понимаю, ты хочешь помочь. Но, Яночка, ты не думала, что это немного... ну, неловко? Геночка может не так понять.
— Как не так?
— Ну, что ты — вроде как — берёшь на себя роль кормильца. Мужчинам это тяжело. Это давит.
Яна прислонилась к стене. Смотрела на свои носки — один с полоской, один без. Надела не глядя утром.
— Клавдия Петровна, — сказала она терпеливо, — я помогла Вере Андреевне, потому что у неё не было денег на таблетки. Не потому что хочу задавить мужское эго.
— Ну конечно, конечно, — тётя Клава засмеялась — мягко, обволакивающе. — Ты не так меня поняла. Я просто говорю — будь осторожна. Геночка — он гордый. И потом, знаешь... люди разное говорят. Ходят слухи, что ты последнее время часто куда-то ездишь, задерживаешься...
Вот оно.
Яна выпрямилась.
— Какие люди, тётя Клава?
— Ну, это я так, к слову, — голос стал чуть более осторожным. — Никто ничего плохого не думает. Просто — семья, ты понимаешь. Мы переживаем.
— Я понимаю, — сказала Яна ровно. — Спасибо, что позвонили.
Она нажала отбой и долго стояла с телефоном в руке.
Слухи. Кто-то следит, кто-то считает её поездки, кто-то уже доложил тёте Клаве. А значит — и Вере Андреевне. А значит — скоро и Гена узнает. Или уже знает.
Яна прошла в комнату. Открыла ноутбук, но работать не смогла. Сидела и думала — про дедушкину квартиру в центре, которая теперь была её. Про счёт в банке. Про лису на краю утёса.
Первый шаг. Или всё-таки страх?
За окном темнело. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда. Яна посмотрела на экран телефона — одно непрочитанное сообщение от Богдана.
«Всё хорошо?»
Она улыбнулась. Написала коротко: «Пока да».
И добавила, подумав: «Но, кажется, скоро будет интересно».
Гена узнал в пятницу.
Не от Яны — от тёти Клавы, которая, видимо, не выдержала и всё-таки поговорила с Верой Андреевной, а та поговорила с сыном. Цепочка короткая, семейная, отработанная годами.
Яна была в мастерской — она снимала небольшую комнату в арт-пространстве на Красной Пресне, куда приходила три раза в неделю, чтобы рисовать в тишине, без телевизора и без Гениных комментариев про бесполезность профессии. Телефон завибрировал на столе. Она посмотрела на экран — муж. Взяла.
— Почему я узнаю от матери?! — голос у Гены был такой, что Яна сразу отодвинула трубку от уха. — Ты унаследовала состояние — и молчала?! Три месяца молчала!
— Гена, я сейчас работаю...
— Мне всё равно, что ты сейчас делаешь! Это семейные деньги, Яна! Ты понимаешь — семейные! И ты скрывала!
Она посмотрела на недорисованную иллюстрацию перед собой. Маленький город в ночи, освещённые окна, фигура человека на мосту. Заказчик просил «одиночество, но не грустное». Яна думала — такого не бывает. Но старалась.
— Это не семейные деньги, — сказала она спокойно. — Это моё наследство. Дедушка оформил специально.
— Что значит — специально?!
— Это значит — только на меня. Без раздела.
Пауза. Длинная, нехорошая.
— Ты приедь домой, — сказал Гена другим голосом. Тише, но от этого почему-то хуже. — Приедь, и мы поговорим нормально.
— Я приеду вечером. Как обычно.
Она отключилась. Кисть лежала рядом, краска на палитре начинала подсыхать. Яна сидела и смотрела на город в окне — настоящий, не нарисованный. Думала про дедушку. Про то, как он однажды сказал ей: «Яночка, деньги — это не про деньги. Это про выбор. Когда они есть — ты выбираешь. Когда их нет — выбирают за тебя».
Тогда она не очень поняла. Сейчас — очень хорошо понимала.
Дома был не только Гена.
Яна открыла дверь и сразу почувствовала — что-то не так. В прихожей чужие сапоги, в воздухе — тяжёлые духи. Вера Андреевна. И рядом — ещё одни туфли, узкие, лакированные. Тётя Клава лично приехала. Значит, событие серьёзное.
Они сидели на кухне — втроём, как совет директоров. Гена у окна, мать за столом, тётя Клава рядом с чашкой чая, которую держала двумя руками с видом человека, готового к долгому разговору.
— Яночка, — начала тётя Клава первой, и Яна почти восхитилась этой смелостью. — Мы собрались, потому что беспокоимся. О семье. О вас с Геной.
— Я вижу, — сказала Яна. Разулась, повесила пальто. Прошла на кухню, налила себе воды.
— Ты должна понять, — подключилась Вера Андреевна, — что в семье не должно быть секретов. Это неправильно — скрывать от мужа такие вещи.
— Я не скрывала, — ответила Яна. — Я ждала подходящего момента.
— Три месяца! — Гена не выдержал. — Три месяца ты знала, что у тебя есть квартира, деньги — и молчала! Пока я тут беспокоился о маме, пока говорил тебе, что нам нужно экономить...
— Ты говорил, что моя профессия бесполезная, — произнесла Яна ровно. — Это немного разные вещи.
Тётя Клава тихонько кашлянула.
— Ну, Гена погорячился, конечно, — сказала она примирительно. — Но ты же понимаешь — он переживал. А теперь выясняется, что всё это время у тебя было... — она сделала паузу, подбирая слово, — ...подушка безопасности. И ты молчала.
Яна посмотрела на неё. Потом на Веру Андреевну. Потом на Гену.
— Хорошо, — сказала она. — Давайте я скажу прямо. Дедушка оставил мне наследство. Квартиру, дачу и деньги. Всё оформлено на меня лично, по закону это моя собственность. Я не обязана была сообщать об этом немедленно. И я не обязана ни с кем это делить.
Тишина.
Вера Андреевна поставила чашку с лёгким стуком.
— Значит, делиться не собираешься, — сказала она — не вопросительно.
— С мужем — готова обсуждать. С остальными — нет.
Тётя Клава охнула тихонько — почти театрально. Гена смотрел на Яну так, как будто видел впервые. Может, так и было.
Они остались вдвоём, когда мать и тётка наконец уехали — долго прощались в прихожей, шептались, и Яна слышала обрывки: «...она изменилась... всегда такая тихая была... не ожидала...»
Гена стоял у окна. Яна сидела за столом.
— Зачем ты так при них? — спросил он устало.
— Как — так?
— Жёстко.
— Я сказала правду. Это не жёсткость.
Он помолчал. Потёр лицо руками — жест, который Яна знала, он так делал, когда не знал, что говорить, но признавать это не хотел.
— Я не знал, что дед столько оставил, — произнёс он наконец.
— Я знаю, что не знал.
— И ты всё это время... ходила на работу, слушала мои... — он не договорил.
— Да, — сказала Яна просто.
— Почему?
Она подумала. Ответила честно:
— Хотела понять кое-что. Про нас. Про тебя.
— И что — поняла?
Яна посмотрела на него. На этого человека, с которым прожила семь лет. Который умел быть добрым — редко, но умел. Который однажды, в самом начале, полночи слушал, как она рассказывала про своё первое портфолио. Который где-то по дороге перестал слушать и начал только требовать.
— Поняла, — сказала она.
Больше она ничего не добавила. Гена, кажется, понял и сам.
Богдану она позвонила на следующий день.
Они встретились у дедушкиной квартиры — Яна взяла ключи и решила наконец зайти. Не могла заставить себя три месяца. Теперь — смогла.
Квартира была на четвёртом этаже старого дома в Замоскворечье. Высокие потолки, старый паркет, запах книг и времени. На подоконнике — кактус, который каким-то чудом выжил. Яна взяла его в руки, осмотрела.
— Живой, — сказала она.
— Кактусы живучие, — ответил Богдан. Он стоял посреди комнаты и смотрел вокруг с тем профессиональным вниманием, которое она уже умела в нём считывать. — Хорошее пространство. Свет правильный.
— Дедушка любил светлые комнаты.
Она прошла к окну. Внизу был тихий двор, старая липа, скамейка. Два голубя сидели на карнизе напротив и смотрели с философским равнодушием.
— Я думаю переехать сюда, — сказала Яна.
Богдан не удивился. Только кивнул.
— Давно думаешь?
— Наверное, давно. Просто не говорила вслух.
Она провела рукой по дедушкиному столу — широкому, дубовому, заваленному когда-то книгами и бумагами. Сейчас пустому. Подумала, что поставит сюда свои эскизы. Что повесит на стену большой лист и будет рисовать прямо здесь, у окна, с видом на липу и голубей.
— Яна, — позвал Богдан.
Она обернулась.
Он смотрел на неё серьёзно, без улыбки.
— Что бы ни случилось дальше — ты знаешь, что я здесь?
Она посмотрела на него. На этого человека, который пришёл с ней в чужую — нет, уже свою — квартиру и просто стоял рядом. Не советовал, не требовал, не объяснял, как надо жить.
— Знаю, — сказала она.
Через две недели Яна подала на развод.
Гена не кричал. Взял бумаги, долго смотрел на них, потом поднял глаза.
— Ты точно решила?
— Да.
Он кивнул. Молча. В этом молчании было что-то новое — не злость, не обида. Что-то похожее на усталость, которая наконец получила разрешение остановиться.
Яна собрала вещи за один вечер. Взяла ноутбук, эскизы, любимую кружку и кактус с подоконника дедушкиной квартиры, который она временно забирала к себе.
Вышла из квартиры. Закрыла дверь.
Лифт не работал — как всегда. Она шла пешком вниз по лестнице, и в голове почему-то крутилась та иллюстрация — маленькая лиса на краю утёса. Заказчик говорил, что это про смелость.
Может, он был прав.
Яна вышла на улицу. Город шумел, светился, двигался — живой и совершенно равнодушный к её маленькой истории. Она остановилась на секунду, подняла лицо вверх.
Потом улыбнулась. Взяла телефон. Набрала Богдана.
— Я вышла, — сказала она.
— Знаю, — ответил он. — Вижу тебя.
Она обернулась. Он стоял у подъезда — руки в карманах, смотрел на неё. Просто ждал.
Яна засмеялась — легко, по-настоящему — и пошла к нему навстречу.