— Слушай, ты вообще умеешь думать головой или нет?! Мать звонила три раза, три раза, Марина! Ей жить негде, а ты даже трубку не взяла!
Антон стоял посреди коридора в расстёгнутой куртке и смотрел на жену так, будто она лично снесла дом его матери бульдозером. Шарф висел на одном плече — он даже не заметил.
Марина не ответила сразу. Она стояла у зеркала в прихожей и поправляла серьгу — маленькую золотую точку, которую носила уже лет пять. Простое движение. Спокойное. И это спокойствие, кажется, злило Антона больше всего.
— Ты слышишь меня?
— Слышу, — сказала она ровно.
— Тогда объясни мне! Мама осталась без жилья, арендодатель её выселяет, а ты — что? Тебе всё равно?
Марина наконец повернулась. Посмотрела на мужа внимательно, почти изучающе — так смотрят на человека, которого знают слишком хорошо, чтобы удивляться, но всё ещё достаточно, чтобы надеяться.
— Антон, я устала с работы. Дай мне пять минут.
— Пять минут?! — он дёрнул шарф, тот упал на пол. — Тут речь о человеке, а не о чашке чая!
Она прошла мимо него на кухню. Не потому что убегала — просто ей нужна была вода. Стакан холодной воды и тридцать секунд тишины, чтобы не сказать то, что говорить пока рано.
Тамара Сергеевна — мать Антона — была женщиной особенной. Это если выбирать слова тщательно. Ей шёл шестьдесят второй год, она носила каблуки даже в аптеку, красила волосы в цвет «тёмный каштан» и умела входить в комнату так, чтобы все сразу поняли: главная здесь она.
Марина знала её одиннадцать лет. За эти одиннадцать лет Тамара Сергеевна успела объяснить ей, как правильно гладить рубашки сыну, как неправильно она воспитывает детей, почему её борщ «немного не тот» и почему вообще Антон мог найти себе кого-нибудь получше. Последнее — не словами, конечно. Взглядом. Тамара Сергеевна была мастером взгляда.
И вот теперь она осталась без квартиры.
Марина отпила воды. За окном мелькали огни соседнего дома — январский вечер, девятый этаж, и ощущение, что весь город живёт своей жизнью, абсолютно не заинтересованной в проблемах семьи Громовых.
Антон вошёл следом. Чуть тише.
— Марин, ну я понимаю, что вы с мамой... не всегда находите общий язык. Но она же не на улице должна стоять.
— Никто не говорит, что на улице.
— Тогда помоги найти квартиру! — и вот тут в его голосе появилось что-то новое. Что-то, от чего у неё внутри всё медленно и аккуратно собралось в точку. — Сними ей квартиру. За наш счёт. Мы потянем.
Марина поставила стакан.
— За наш счёт, — повторила она.
— Ну да. Это же моя мать.
— Антон. Мы «потянем» — это как? Это из каких денег?
— Ну... из общих. Из семейного бюджета.
Она смотрела на него и думала о том, что три месяца назад он отдал двести тысяч своему школьному другу Серёге «на бизнес» — просто так, без расписки, без разговора с ней. Что их сын Дима ходит в секцию, за которую она платит сама, отдельно, потому что Антон каждый раз говорил «ну потом, потом». Что дочь Соня попросила на лагерь летом, и этот вопрос завис в воздухе уже недели три.
Семейный бюджет.
— Хорошо, — сказала Марина. — Я подумаю.
Антон, кажется, ждал другого ответа. Он явно готовился к скандалу — плечи были напряжены, подбородок чуть вперёд. Но она не дала ему этого. Просто кивнула и вышла в комнату к детям.
Дима делал уроки за столом и грыз карандаш — привычка, с которой она боролась лет семь и уже сдалась. Соня лежала на кровати с телефоном, но когда мама вошла, сразу убрала его под подушку — рефлекс.
— Как школа? — спросила Марина.
— Нормально, — сказал Дима.
— Математику написал?
— Написал.
— На сколько?
Пауза.
— На четыре.
— Уже хорошо.
Она присела на краешек Сониной кровати. Дочь — двенадцать лет, веснушки и серьёзный взгляд, в котором уже появилось что-то такое, что бывает только у людей, которые многое замечают и молчат, — посмотрела на неё.
— Мам, вы опять поругались?
— Нет. Поговорили.
— Это одно и то же.
Марина усмехнулась. Провела ладонью по Сониным волосам.
— Умная ты у меня.
Соня не улыбнулась. Дети чувствуют всё — это Марина знала точно. Они не слышат слов, но слышат напряжение в воздухе, видят, как мама держит спину, замечают, когда папа громко ставит чашку на стол.
Она вышла из детской, прикрыла дверь и достала телефон. Открыла приложение банка. Там, на отдельном счёте — том самом, о котором Антон не знал, — лежала сумма, которую она собирала два года. Откладывала по чуть-чуть: с премий, с подработок, с того, что удавалось сэкономить на себе.
Три недели назад она сняла квартиру. Двухкомнатную, в хорошем районе, рядом со школой. Оплатила год вперёд.
Для себя. И для детей.
Она не знала ещё, когда именно скажет об этом. Может, через месяц. Может, через два. Но квартира уже ждала — с чистыми стенами и запахом свежего ремонта, с кухней, в которой никто не будет объяснять ей, как правильно готовить, и с тишиной, которую она выбрала сама.
Антон вышел из спальни с телефоном в руке.
— Я маме сказал, что мы поможем. Она завтра пришлёт варианты квартир.
Марина подняла голову.
— Варианты квартир, — повторила она медленно.
— Ну да. Она уже смотрела. Там есть один хороший вариант в Сокольниках, сорок метров, но...
— Антон, — перебила она тихо, — сколько стоит?
— Ну, там около шестидесяти пяти тысяч в месяц. Но район хороший, и мама привыкла...
Шестьдесят пять тысяч в месяц. Это почти её зарплата. Её полная зарплата редактора в издательстве, куда она ездила пять дней в неделю и иногда брала работу домой.
Она ничего не сказала.
Просто вернулась на кухню, взяла стакан, снова налила воды.
И пока Антон что-то рассказывал про Сокольники и хороший ремонт, она смотрела в окно и думала только об одном: ключи от той, другой квартиры лежали в боковом кармане её сумки. Совсем маленькие, на простом кольце. Она купила брелок — маленький серебряный домик, — и никто ещё этого не видел.
Никто пока не знал.
Но скоро — узнают.
На следующий день Тамара Сергеевна приехала без предупреждения.
Это была её фирменная манера — появляться тогда, когда ты меньше всего готов. Марина как раз собирала Диму на тренировку, Соня искала вторую кроссовку, и в этот момент в домофон позвонили три раза подряд — коротко, требовательно, будто человек на улице точно знал, что его здесь ждут.
Антон открыл дверь с таким видом, словно ничего особенного не происходит. Словно не он вчера вечером лёг спать в половине первого, так и не дождавшись от жены никакого конкретного ответа.
Тамара Сергеевна вошла в прихожую, окинула взглядом куртки на вешалке, Димины кеды посреди коридора и Маринину сумку на полу — и всё это за три секунды, не говоря ни слова. Потом улыбнулась.
— Мариночка, здравствуй. Ты, я смотрю, опять спешишь куда-то?
— Добрый день, Тамара Сергеевна. Да, Дима на тренировку.
— Понятно. — Она прошла на кухню, как к себе домой, поставила сумку на стул и достала распечатки. Настоящие, бумажные — с фотографиями квартир и красными кружками на схемах. — Я тут подготовила. Пока ехала в метро, всё разложила по порядку.
Антон сел напротив и принялся листать. Кивал. Поднимал брови. Говорил «хороший район» и «ремонт неплохой».
Марина застегнула Диме рюкзак, поцеловала его в макушку и сказала:
— Папа отвезёт тебя сегодня. — Потом посмотрела на Антона: — Я задержусь, у меня встреча.
Он поднял голову.
— Какая встреча?
— Рабочая.
Это была не ложь. Почти не ложь. Встреча действительно была — только не с коллегами.
Нотариальная контора находилась в пяти минутах от метро, на втором этаже обычного делового центра, где пахло старой бумагой и кофе из автомата. Марина пришла ровно в одиннадцать.
Её ждала женщина лет пятидесяти — Инна Павловна, юрист, которую ей посоветовала коллега по работе. Короткая стрижка, очки на цепочке, взгляд человека, который за двадцать лет практики видел всё и уже почти ничему не удивляется.
— Документы взяли? — спросила она вместо приветствия.
— Все, — Марина достала папку.
Они сидели за столом меньше часа. Говорили спокойно, деловито — про раздел имущества, про то, как оформлено всё, что нажито, про детей и про то, какие у неё есть права, которые она, возможно, не знала за собой раньше.
Марина слушала внимательно. Не перебивала. Записывала в телефон короткими фразами — не потому что боялась забыть, а потому что хотела видеть это написанным. Чёрным по белому.
Когда они закончили, Инна Павловна сняла очки и посмотрела на неё.
— Вы давно к этому шли?
— Два года, — сказала Марина.
— Тогда вы всё сделали правильно. Квартиру оформили на себя?
— Да. Договор аренды на моё имя, оплата с моего счёта.
— Хорошо. — Юрист кивнула. — Значит, когда будете готовы — просто дайте знать.
Марина вышла на улицу. Постояла секунду, подставив лицо январскому воздуху. Где-то рядом гудел троллейбус, пробегала женщина с собакой, из кофейни напротив пахло корицей. Город жил своей обычной жизнью — громко, бестолково и совершенно безразлично к тому, что только что изменилось что-то важное.
Она достала телефон. Антон не звонил. Зато было сообщение от Тамары Сергеевны — в общий семейный чат, который та использовала исключительно как трибуну:
«Нашла хорошую квартиру. Антошенька, посмотри ссылку. Мариночка, надеюсь, ты понимаешь, что это в интересах всей семьи».
Марина убрала телефон в карман.
Вечером за ужином Тамара Сергеевна осталась. Это тоже было фирменным — оставаться на ужин, не спрашивая, просто передвигая стул ближе к столу с таким видом, словно именно так и было задумано.
Соня ела молча и смотрела в тарелку. Дима рассказывал про тренировку — что тренер поставил его в первую пятёрку, что он забил гол, что Колька из параллельного класса завидует. Антон слушал его с улыбкой, кивал.
Тамара Сергеевна дождалась паузы.
— Марина, я хотела спросить. Ты подумала насчёт квартиры?
— Думаю, — ответила Марина спокойно.
— Там же всё очень разумно. Сорок пять метров, третий этаж, лифт есть. Мне много не надо, ты же понимаешь. Я человек простой.
Антон посмотрел на жену с лёгкой надеждой — так смотрят на человека, который вот-вот должен согласиться и всё решить.
— Я понимаю, — сказала Марина.
— Ну вот и хорошо. — Тамара Сергеевна откинулась на спинку стула. — Антон сказал, что вы готовы помочь. Я, конечно, не хотела бы обременять, но...
— Тамара Сергеевна, — Марина положила вилку, — давайте поговорим об этом немного позже. Не за ужином.
Пауза получилась неловкой. Антон нахмурился. Тамара Сергеевна поджала губы — совсем чуть-чуть, почти незаметно, но Марина за одиннадцать лет научилась читать этот жест безошибочно.
— Ну, как скажешь, — произнесла свекровь тоном человека, которому только что нанесли личное оскорбление.
Дима потихоньку придвинул к себе хлеб и сделал вид, что очень занят.
Поздно ночью, когда Тамара Сергеевна уехала, дети уснули, а Антон сидел в спальне с телефоном, Марина открыла приложение и ещё раз посмотрела на адрес той квартиры. Улица Лесная, дом семь. Второй этаж. Окна во двор.
Она уже была там два раза. Первый — когда смотрела. Второй — когда забирала ключи. Оба раза одна. Ходила по пустым комнатам, смотрела, как падает свет из окон, представляла, где поставит письменный стол Димы, где повесит Сонины рисунки.
Там пока не было ничего. Только стены, паркет и тишина, которую она купила сама.
Антон окликнул её из спальни:
— Ты идёшь?
— Иду, — сказала она.
И пошла. Легла рядом. Закрыла глаза.
А под подушкой, как напоминание, как маленький секрет, лежал телефон с фотографией — пустая, светлая комната и окно с видом во двор, где росла старая рябина.
Скоро.
Очень скоро всё изменится.
Она ушла в пятницу.
Не утром, когда все спят, и не ночью, как в кино про беглянок. Она ушла в обычное время — в половине шестого вечера, когда Антон был на работе, дети вернулись из школы, а за окном зажигались фонари.
Два чемодана, три сумки и коробка с Сониными книгами. Дима нёс свой рюкзак и хоккейную форму в отдельном пакете — молча, серьёзно, как маленький мужчина, который всё понял, но ещё не знает, что именно говорить.
Соня в лифте спросила только одно:
— Мы едем насовсем?
— Да, — ответила Марина.
— Хорошо, — сказала дочь. И больше не спрашивала.
Такси ехало двадцать минут. Марина смотрела в окно на огни города и думала, что ждала этого момента так долго, что теперь не знала, что чувствовать. Не было ни облегчения, ни страха — было что-то похожее на усталость после очень длинного перехода, когда ты наконец сел и только тогда понял, как сильно болели ноги.
Улица Лесная, дом семь.
Они вошли в пустую квартиру втроём. Марина включила свет — лампочки оказались тёплыми, почти янтарными, и комнаты сразу стали живыми. Дима прошёлся по всем помещениям деловой походкой, заглянул в ванную, постучал по стене в своей будущей комнате и объявил:
— Нормально.
Соня подошла к окну, посмотрела во двор, где стояла старая рябина с последними мёрзлыми ягодами на ветках, и тихо улыбнулась. Марина это заметила и ничего не сказала. Просто поставила чайник.
Антон позвонил в девять вечера.
Она взяла трубку.
— Ты где? — его голос был ровным, но в этой ровности чувствовалось что-то натянутое, как провод под напряжением.
— Я сняла квартиру, — сказала Марина. — Мы с детьми здесь.
Долгая пауза.
— Что значит сняла? Когда?
— Три недели назад. Оплатила год вперёд.
Ещё пауза. Потом его голос изменился — стал громче, резче:
— Ты вообще понимаешь, что сделала?! Без разговора, без... Марина, это вообще законно — детей так вот взять и увезти?!
— Антон, дети в порядке. Они рядом со мной. Завтра в школу, всё как обычно.
— Я приеду.
— Не надо сегодня. Нам нужно время.
Она отключилась. Телефон ещё раз завибрировал — она убрала его экраном вниз и пошла раскладывать постельное бельё.
Тамара Сергеевна узнала на следующий день.
Антон, судя по всему, рассказал ей сразу, потому что уже в десять утра на телефон Марины пришло голосовое сообщение — длинное, на четыре минуты. Она его не слушала. Просто удалила.
Это было новое чувство — удалять то, что раньше было обязательным к прослушиванию.
В понедельник Марина вышла на работу. Зашла в кабинет, повесила куртку, налила кофе. Её коллега Женя — рыжая, шумная, с привычкой комментировать всё происходящее вслух — посмотрела на неё внимательно и спросила:
— Ты что-то сделала с лицом?
— Ничего не делала.
— Нет, ты другая какая-то. — Женя прищурилась. — Похудела?
— Не думаю.
— Тогда что?
Марина подумала секунду.
— Выспалась, — сказала она.
Это тоже было правдой. Первую ночь на Лесной она спала семь часов без перерыва — впервые за несколько лет, потому что рядом никто не включал телевизор в час ночи и не листал ленту с громкостью на максимуме.
Антон появился в среду. Позвонил заранее — это было неожиданно вежливо с его стороны. Пришёл вечером, когда дети уже поели. Остановился в прихожей, огляделся. Марина видела, как он изучает квартиру — быстро, цепко, оценивает.
— Хорошая, — сказал он, и в этом слове было что-то сложное. Не комплимент — скорее констатация, которая его саму удивила.
Они говорили на кухне, пока дети смотрели что-то в комнате. Говорили долго — без крика, без хлопанья дверьми. Просто разговор двух людей, которые наконец перестали притворяться, что всё в порядке.
Антон спросил про развод. Марина сказала, что документы уже готовит Инна Павловна. Он помолчал, потом кивнул — медленно, будто соглашался с чем-то, что давно уже знал.
— Ты давно это планировала, — произнёс он. Не вопрос — утверждение.
— Да.
— И про деньги Серёге ты поэтому ничего не сказала тогда. Уже знала, что уйдёшь.
— Уже знала, что мне нужна подушка.
Он потёр лоб. Посмотрел в окно.
— Мама будет против раздела.
— Я знаю. Но это уже не моя проблема, Антон.
Он ушёл в половине десятого. На пороге остановился, посмотрел на неё — долго, по-другому, не так, как смотрел последние годы.
— Ты счастлива? — спросил он вдруг.
Марина удивилась вопросу. Подумала честно.
— Пока просто свободна. Но это хорошее начало.
Март пришёл неожиданно — как всегда, сначала лужами, потом запахом, потом светом, который вдруг стал другим, более настоящим. Марина шла с работы пешком — специально, потому что теперь могла себе это позволить. Никуда не торопилась, никому не звонила, просто шла и слушала город.
Жизнь изменилась конкретно и без красивых слов.
Она стала ложиться спать, когда хотела. Готовила то, что нравилось ей и детям. По воскресеньям они втроём ходили на рынок — Дима выбирал сыр, Соня всегда покупала цветок в горшке, один маленький, каждый раз новый, и теперь на подоконнике их стояло уже пять штук.
Женя с работы как-то спросила, не одиноко ли ей. Марина честно подумала и сказала: нет. Совсем нет. Одиночество — это когда ты в комнате не одна, но тебя там нет. А сейчас она была везде, где находилась.
Тамара Сергеевна в итоге сняла квартиру сама — небольшую, в Измайлово, нашла через агентство. Антон помогал с переездом. Марина узнала об этом от Димы, который ездил к бабушке на новоселье и привёз оттуда кулёк с конфетами и чуть виноватое лицо.
— Можно, я к ней буду ездить? — спросил он.
— Конечно, — сказала Марина.
— Ты не обидишься?
Она посмотрела на сына — тринадцать лет, нос в веснушках, глаза серьёзные — и почувствовала что-то тёплое и очень ясное.
— Дим, это твоя бабушка. Езди сколько хочешь.
Он кивнул с облегчением и ушёл к себе. Через минуту оттуда послышалась музыка — он в последнее время увлёкся гитарой, подбирал аккорды на слух, пока криво, но упрямо.
Соня принесла с подоконника новый цветок — фиолетовую фиалку — и поставила его на кухонный стол.
— Пусть тут стоит, — сказала она.
— Пусть, — согласилась Марина.
Они сидели вдвоём на кухне. За окном капало с крыши — первая настоящая оттепель. Фиалка стояла на столе и была очень живая, очень фиолетовая, очень своя.
И Марина подумала, что два года назад не верила, что так бывает — просто сидеть на кухне и чувствовать, что всё на месте. Что ты — на месте.
Что дом — это не адрес.
Это когда тебя здесь ждут. И когда ты сама наконец захотела прийти.