— Я больше не приеду на ваше воскресное застолье, — сказала я в трубку. — Ни в это воскресенье, ни в следующие.
На том конце провода стало глухо, как будто отключили звук.
— Не приедешь? — переспросила свекровь. — Ну‑ну. Потом не жалей.
— Не пожалею, — ответила я.
— Значит, Серёжа пожалеет! — повысила она голос.
— Разберётесь с Серёжей сами, — сказала я и завершила звонок.
Мне пятьдесят три. И это был первый раз за тридцать лет брака, когда я не проглотила её угрозы, а сказала «нет».
А началось всё с обычной трёхлитровой банки варенья...
* * * * *
Меня зовут Лена.
С Серёжей мы поженились, когда мне было двадцать три. Я — выпускница филфака, он — инженер. Ничего особенного, обычная советская‑постсоветская история.
У свекрови, Тамары Ивановны, была железная традиция: воскресный семейный обед. Эта традиция родилась ещё до нашей свадьбы, она собирала детей, внуков, племянников, всех - кому удаётся.
Когда я только вошла в их семью, мне это даже нравилось: шум, смех, пироги, салаты, «у нас так принято». Хотелось быть «хорошей невесткой», не выделяться.
Потом традиция осталась, а ощущение праздника исчезло.
Каждое воскресенье выглядело примерно одинаково:
- Тамара Ивановна звонила с утра: «Вы к трём приедете или к четырём? Я уже духовку включила».
- Мы собирались, брали конфеты или фрукты и ехали через полгорода.
- Обед превращался в длинный монолог свекрови с обязательными замечаниями в мой адрес.
Но я терпела. Потому что «так надо», «это же мама Серёжи», «зачем ссориться из‑за ерунды».
В тот день всё началось как обычно.
Стол ломился: борщ, котлеты, салат «Оливье» по её фирменному рецепту, компот. К концу обеда Тамара Ивановна театрально вздохнула, пошла на кухню и вернулась с тяжёлой трёхлитровой банкой.
— Держи, Леночка, — протянула она мне. — Вишня. Серёжа у меня без неё жить не может.
Я взяла банку, поблагодарила.
В прихожей мы с Серёжей уже обувались. Я наклоняюсь завязать шнурки, и тут из кухни доносится её голос — она говорила по телефону с подругой. Громко, как всегда:
— Да, отдала им варенье. Последнюю банку. Всё носом крутили, просили… Ну, жалко, конечно, но сын же… Надеюсь, его жена хоть варенье не тронет, а то она так располнела… В таком возрасте нужно о фигуре думать, а не на котлеты налегать…
Я замерла с полусогнутой спиной.
Серёжа слышал не хуже меня, но продолжал сосредоточенно шнуровать ботинки, будто вокруг — вакуум.
На улице, пока мы шли до остановки, я сказала:
— Ты слышал, что мама про меня только что сказала?
Он пожал плечами:
— Ну, маме лишь бы поболтать. Не принимай близко к сердцу.
— То есть то, что я, по её мнению, ем котлеты и порчу вид твоему варенью — это «просто поболтала»?
— Лена, — вздохнул он, — ну правда. Хочешь жить спокойно — не обращай внимания.
Эту фразу — «не обращай внимания» — я слышала от него столько раз, что могла бы вышить её на подушке.
У нас с Серёжей одна дочь, Марина. Ей уже двадцать семь, живёт в другом городе, работает редактором.
Она всегда была резче меня.
— Мам, — говорила она мне по видеосвязи, — ты ей позволяешь слишком много. Ты же видишь, как она тебя поддевает. Почему ты молчишь?
— Мариночка, ну она пожилой человек, — оправдывалась я. — Характер у неё такой.
— Возраст не даёт права унижать других, — отрезала дочь. — Ты у меня раньше другая была.
Я отмахивалась:
— Раньше я была студенткой с гитарой, а не замужней женщиной с ипотекой и больной свекровью.
Я сама чувствовала, что Марина права, но… привычка жить «чтобы никого не обидеть» сидела во мне слишком глубоко.
Разговор про варенье я попыталась выкинуть из головы.
Но через пару недель случилось то, что перевернуло моё отношение к этой «семейной идиллии».
* * * * *
Был тёплый вечер, конец лета. Серёжа вышел на балкон — поговорить по телефону. Обычно он особо не шифровался, но тут дверь прикрыл почти до конца.
Я шла на кухню за водой и услышала его голос:
— Мама, я понял. Да, да, я поговорю с Леной. Конечно, ты в своём праве… Раз это твоё жильё…
Небольшая пауза. Потом он тише добавил:
— Да знаю я, что многое зависит от её поведения. Я понял.
Я остановилась в коридоре, прислонилась к стене. Сердце застучало быстрее.
«Её поведение» — чьё? Марины? Моё? И при чём тут квартира?
Я могла сделать вид, что не слышала. Но в тот момент что‑то внутри щёлкнуло. Я вошла на балкон.
— О какой квартире ты сейчас говорил? — спросила я спокойно.
Серёжа подпрыгнул:
— Ты чего, подслушиваешь?
— Я шла мимо. Дверь не закрыта. Услышала. Про квартиру и моё поведение. Я правильно понимаю, что речь обо мне?
Он немного потоптался на месте, потом сдался:
— Мама недавно оформила завещание. Там её двушка. Она сказала… что если ты будешь вести себя «неуважительно», она перепишет всё на племянника. Или на сестру. И я останусь без доли.
Я помолчала.
— То есть теперь моё поведение — это не вопрос наших отношений, а пункт в каком‑то её внутреннем регламенте про наследство?
— Лена, не передёргивай, — вздохнул он. — Она в возрасте, волнуется, хочет всё упорядочить. Я просто… не хочу с ней ссориться.
— Зато со мной можно, — тихо сказала я.
Вечером я позвонила Марине.
Мы сидели с ней по разные стороны экрана.
Она, как всегда, в своей маленькой арендованной студии, кружка с надписью «Coffee Love», волосы в пучок.
Я рассказала про варенье, про телефонный разговор, про завещание.
Марина выслушала и спросила:
— Мам, а ты сама как всё это видишь?
— Я устала, — честно ответила я. — Устала быть человеком, через которого свекровь держит на поводке сына. Устала каждый раз думать, не сказано ли мной что‑то «не так», чтобы она там в своей тетрадке галочку не поставила.
Марина кивнула:
— Значит, пора что‑то менять. Ты ведь не вещь, которой распоряжаются через бумажки.
И добавила:
— Помнишь, какая ты была в университете?
Я невольно улыбнулась. Вспомнилось:
- ночные посиделки на общежитской кухне;
- стихи в тетради;
- споры с преподавателями;
- самодельные плакаты, путешествия автостопом.
Тогда я не боялась никого. Ни декана, ни строгой завкафедрой.
А тут — боюсь обидеть пожилую женщину, которая давно перестала считаться с моими чувствами.
— Куда всё это делось, мам? — спросила Марина. — Когда ты решила, что твой голос ничего не значит?
Я не знала, что ответить.
Ночью я почти не спала.
В голове крутилась одна мысль: «Я действительно тридцать лет живу по чужой субботней сетке».
Каждое воскресенье — как смена вахты.
И плюс — этот завещательный крючок.
Утром, пока Серёжа собирался на работу, я сказала:
— В это воскресенье я к твоей маме не поеду.
Он удивился:
— В смысле? Ты заболела?
— Нет. Просто не поеду.
— Лена, ты не шути так. Мама обидится. Ты же знаешь, как она к этим обедам относится!
— Знаю, — кивнула я. — Именно поэтому и говорю заранее. Ты можешь поехать один. Я останусь дома.
Он помолчал:
— Это из‑за разговора про завещание?
— Это из‑за всего. Варенье, завещание, постоянные комментарии про мой вес, одежду, характер. Я не хочу кормить человека своим присутствием, если меня при этом постоянно оценивают и шантажируют.
— Ты драматизируешь, — привычно сказал он.
Но в воскресенье в дверях стоял один.
Я просто улыбнулась:
— Удачи вам там.
Серёжа вернулся часа через четыре.
С порога было видно: настроение — так себе.
Он сел на стул, потер лицо ладонями:
— Мама сказала, что если ты в следующее воскресенье не приедешь и не извинишься за сегодняшний перфоманс, — он даже слово такое нашёл, — то она вычеркнет меня из завещания.
Я налила себе чай, потянулась за кружкой.
— Серёж, — начала я, — у тебя своя хорошая работа. У нас есть наша квартира. У нас есть взрослая дочь. Что ещё тебе надо?
Он посмотрел в сторону:
— Я хотел… ну… чтобы у Марины был какой‑то запас. Приданое, можно сказать. Мы же не вечные.
— А цена этого «приданого» — моя душа, проданная твоей маме? — спросила я.
Он молчал.
Три дня в доме стояла натянутая тишина. Мы разговаривали только о бытовом: «купишь хлеб», «передай соль».
Все эти дни Марина не оставляла меня в покое: то написала, то позвонила:
— Мам, хочешь — я приеду на выходные? Втроём обсудим.
Я отговаривала:
— Не надо. У тебя работа, дела.
Она хитро улыбнулась:
— Тогда я по‑другому помогу.
Спустя день мне позвонили с незнакомого номера.
— Лена, ты меня узнаёшь? Это Нина, с потока.
Я сперва даже растерялась. Нина — моя университетская подруга. Мы не виделись больше двадцати лет.
— Нин, это чудо, — смеялась я. — Откуда ты вообще взялась?
Оказалось, Марина нашла её через какие‑то соцсети: увидела совместное фото, поболтала и дала ей мой номер.
Мы с Ниной долго вспоминали:
- как ездили в Крым палатками;
- как пели под гитару во дворе общаги;
- как читали мои стихи на «капустниках».
Потом Нина вдруг серьёзно сказала:
— Лён, а что с тобой стало? Я помню тебя — ты всегда первая шла в бой. За подругу, за идею, за правду. А сейчас Марина рассказывает, что ты даёшь свекрови на себя ездить. Это на тебя не похоже.
Я уткнулась взглядом в стол.
И в этот момент до меня окончательно дошло: я сама позволила стать удобной.
Удобно всем — свекрови, мужу, родне. Только не себе.
Через пару дней после этого разговора Серёжа сам завёл тему. Мы ужинали, молча жевали гречку. Он положил вилку:
— Я думал… У нас есть с тобой наша квартира. Не дворец, но своя. Живём мы не в огромной роскоши, но и не голодаем.
— Именно, — согласилась я. — И ты всё равно держишься за это завещание, как будто от него зависит вся твоя жизнь.
— Я, если честно… — он опёрся локтями о стол, — всю жизнь немного боялся маму. Если я шёл против её воли, она замыкалась, могла неделями со мной не разговаривать. Я старался не конфликтовать. А теперь понял — она ведь и правда готова поставить денежный вопрос выше меня.
Он усмехнулся, но безрадостно:
— Какая разница тогда, есть там я в бумаге или нет?
— Понимаешь, — сказала я, — проблема даже не в квартире. Проблема в том, что она тобой управляет через чувство вины. И меня туда же приплетает.
Я не хочу больше быть этим рычагом.
Он кивнул:
— Я… согласен.
Помолчал и добавил:
— Завтра я ей сам позвоню.
Утром он реально набрал мамин номер.
Включил громкую связь. Я сидела рядом на диване, стискивая подлокотник.
— Алло? — прозвучал знакомый голос. — Серёжа, ты что так рано?
— Мам, я говорить буду недолго, — начал он неожиданно уверенным тоном. — Мы с Леной решили, что больше не будем приезжать к тебе каждое воскресенье по расписанию.
На том конце последовала пауза, потом взрыв:
— Это что ещё за новости?! А у меня вы разрешения спросили?
— Мам, у нас с Леной своя семья, — спокойно сказал он. — Мы взрослые люди. Будем приезжать, когда захотим, а не по принуждению. И никаких извинений от Лены ты не дождёшься. Она ни в чём перед тобой не виновата.
— Ага! — тут же вспыхнула она. — Значит, я тут стараюсь, готовлю, баночки закатываю, а эта… обижается!
И дальше, на более высоких тонах:
— Я тебя предупреждала, Серёжа. Я могу тебя вычеркнуть. Вот возьму и вычеркну. Скажу нотариусу, что не хочу иметь дела с неблагодарным сыном!
— Твоё право, — ровно ответил он. — Делай, как считаешь нужным.
— Подумай, что говоришь! — почти закричала она. — Потом не приходи с протянутой рукой!
— Я не планирую, — отрезал он и нажал на сброс.
Мы несколько секунд молчали.
— Кажется, я сейчас лет на десять помолодел.
Я подняла большой палец:
— Добро пожаловать в клуб взрослых людей.
Разумеется, на этом всё не закончилось.
Тамара Ивановна устроила целый «информационный тур» по родственникам.
Через пару дней начали звонить:
- тётя Оля: «Леночка, ну что вы там с Тамарой не поделили? Она так расстроена…»;
- двоюродный брат: «Серый, ты чего маму до слёз довёл? Она же у тебя одна».
Версию свекрови мы узнали в общих чертах:
- «невестка настроила сына против»;
- «я им последние силы отдаю, а они меня бросили»;
- «я теперь одна-одинёшенька».
Про варенье, завещание и шантаж квартиры, разумеется, никто ничего не слышал.
Серёжа на все вопросы отвечал коротко:
— Это наше семейное дело. Мы никого не бросали. Просто больше не играем в навязанные традиции.
Со временем звонки поредели.
* * * * *
Прошёл месяц, потом ещё две недели.
По воскресеньям мы:
- спали до девяти;
- завтракали вдвоём;
- гуляли в парке или ездили к друзьям.
Я впервые за много лет почувствовала, что воскресенье — это отдых, а не обязанность.
Вычеркнула ли свекровь Серёжу из завещания — я не знаю.
Честно? Мне уже не так важно.
Иногда, конечно, накатывает:
- вспоминаю её, как она в молодости вертелась, тянула троих детей сама;
- жаль, что всё свелось к контролю и обидам.
Марина говорит:
— Мама, ты же понимаешь, что она вряд ли изменится. Главное, что изменились вы с папой.
Серёжа с матерью не общается до сих пор.
Иногда он сам берёт телефон, смотрит на её номер, вздыхает, но не звонит.
Пишите, что думаете про эту историю.
Если вам нравятся такие житейские рассказы — подписывайтесь на “Бабку на лавке”. Здесь такого добра много, и новые драмы появляются каждый день!
Приятного прочтения...