Когда муж между делом произнёс:
— Ну а что, маму можно оформить в хороший пансионат, с уходом, питанием, всё как надо...
Я даже не сразу поняла, что он говорит это серьёзно.
А потом дошло: он собирается отправить свою мать «в учреждение», чтобы освободить её квартиру для своей новой жизни. И всё это — после того, как я восемь лет с ней бок о бок живу и ухаживаю.
* * * * *
Своего жилья у меня никогда не было. Я родилась в обычной семье, родители живут в маленькой двушке, где даже развернуться негде. Когда я вышла замуж за Костю, мы сразу переехали к его маме — в её трёшку в старом доме.
Свекровь, Надежда Петровна, на тот момент уже была на пенсии: давление; больные суставы - всё как полагается
Жила одна с сыном.
Я сначала очень переживала:
— Вдруг мы не сойдемся характерами? — говорила я подруге. — Жить со свекровью — это вам не кино.
Но вышло наоборот: с ней у меня как‑то сразу сложились тёплые отношения. Она не лезла в нашу личную жизнь, я помогала по дому, мы могли вечером пить чай и болтать часами.
Костя работал мастером по ремонту, деньги приносил средние, но стабильно. Я устроилась бухгалтером в ближайший офис. Жили не богато, но и не бедствовали.
О детях мы мечтали, но всё откладывали: то ремонт, то кредиты, то у Кости «не время».
Я честно думала, что у нас обычная спокойная семья. До того самого дня, когда я встретила его с чужой женщиной у детского магазина.
* * * * *
Это было будничное утро.
Я возвращалась из супермаркета, как всегда, нагруженная пакетами.
Перед входом в торговый центр — знакомая фигура.
Костя.
Рядом — Даша, наша давняя общая знакомая. Живот у неё — круглый, уже совсем на грани. В руках огромная коробка с коляской.
Я помню, как просто остановилась, поставила пакеты на асфальт и уставилась.
Они меня тоже заметили.
У обоих лица вытянулись.
— Ира… — пробормотал муж.
— Привет, — сказала я. Голос прозвучал спокойно, хотя внутри начиналась истерика.
Даша нервно дернула коробку, словно хотела спрятать её за спину, хотя куда там.
— Это… — начал Костя и сглотнул, — это мы… помогаю ей выбрать коляску.
Ничего такого.
Я медленно перевела взгляд с его лица на её, потом на живот.
— Помогаешь? — уточнила. — Это ты, наверное, ей так вежливо помог, что ребёнок получился?
Даша вскинула подбородок:
— Ира, не начинай. Так вышло. Мы не хотели…
— О, уверена, вы оба очень старались, — перебила я. — Ладно. Заканчивайте тут «выбор коляски», мне домой надо.
Я взяла пакеты и пошла. Голова гудела, ноги сами вели к дому.
Дверь квартиры открыла своим ключом.
В прихожей тихо. На кухне за столом сидела Надежда Петровна, в своих очках, с кружкой чая. Увидела меня, сразу насторожилась:
— Ирин, что случилось? Лицо… не нравится мне твоё лицо.
Я присела на табурет, поставила пакеты на пол и выдохнула:
— Мама Надя, у Кости ребёнок будет. Не от меня.
Она не стала делать вид, что не понимает. Только сняла очки, глубоко вздохнула и тихо сказала:
— Так. Поняла. Рассказывай всё по порядку.
Я вывалила на нее всё: про магазин, про Дашу, про коляску.
Она слушала, не перебивая, только иногда кивала и гладила меня по плечу сухой ладонью.
Пахло от неё лекарством и чем‑то печёным — то ли пирогом, то ли сушками.
Когда я закончила, она сказала:
— Хорошо. Как придёт, скажи ему, чтобы зашёл ко мне. Одна с ним говорить не буду, пусть при тебе будет.
— Вы его сильно ругать будете? — спросила я, утирая слёзы.
Она чуть улыбнулась:
— Не знаю пока. Но руки на него поднимать уже не силы, да и не он того стоит.
Костя пришёл через час.
Вид у него был тот самый «виноватый, но гордый»:
— Ира, я всё объясню…
Я махнула рукой:
— Потом объяснишь. Мама тебя ждёт.
Он заметно побледнел:
— Она… уже знает?
— А ты думал, я буду молча вокруг коляски скакать? — отрезала я.
Мы втроём собрались на кухне.
Надежда Петровна сидела на своём обычном месте у окна, трость — рядом.
Она не кричала и не плакала, просто взглянула на сына очень внимательно:
— Ну что, Костя. Говорят, ты отцом собрался стать?
Он поёрзал:
— Мам, я… Да, Даша беременна. От меня.
— Ты уходишь к ней? — спокойно уточнила она.
Он сделал вид, что взвешивает каждое слово:
— Мам, пойми… Это ребёнок. Мой ребёнок. Я не могу сделать вид, что его нет. Там нужна семья. Я… да, я, наверное, уйду. Так будет правильно.
Меня при этих словах кольнуло. «Правильно», значит.
— А я? — мягко спросила свекровь. — Что со мной будет?
— Мам, ну ты же знаешь, я тебе помогу, — оживился он. — Сейчас столько вариантов! Есть хорошие частные дома… ну, пансионаты. Там и врачи, и уход. Ты сама говорила, что тебе тяжело уже одной жить.
Она наклонила голову:
— То есть ты считаешь, что лучшее, что ты можешь сделать для меня на старости лет, — отвезти меня к чужим людям и продать квартиру?
Он покраснел:
— Мам, что ты! Мы же не выкидываем тебя на улицу. Будешь жить в приличном месте, я буду приезжать… каждую неделю, честно. Я и Даше говорил — без тебя никуда.
Я не выдержала:
— И заодно вырученные за квартиру деньги пригодятся. Ребёнку же нужны условия. Правильно, Костя?
Он раздражённо посмотрел на меня:
— А что, не так? Ребёнку нужна своя комната, своя кроватка. Здесь всё старое. А так мы купим новостройку, сделаем ремонт…
— И только одна старушка где‑то в пансионате будет вспоминать, что у неё был сын, — тихо закончила я.
— Ира, ну ты то что лезешь, — поморщился он. — Какие‑то у тебя представления средневековые. Это сейчас нормально — хорошие пансионаты, не то, что государственные.
Надежда Петровна слушала и молчала.
Потом оперлась на трость, встала:
— Ладно. Я всё поняла. Дайте мне день подумать.
И ушла в свою комнату, закрыв дверь.
* * * * *
Ночью я почти не спала.
Костя то ворочался рядом, то уходил на кухню курить, возвращался с запахом табака.
Пару раз пытался поговорить:
— Ира, ну хватит уже на меня так смотреть. Я же не убийца какой‑то. Я просто… ну, так вышло. С Дашей.
Он вздыхал:
— Я не хочу тебя обижать, правда. Давай разойдёмся спокойно. Я тебе оставлю половину накоплений. Машину, если хочешь, оформим на тебя. Мне главное — решить вопрос с квартирой, мамой, ребёнком.
— С мамой ты уже решил, — глухо сказала я. — В пансионат сбагриваешь. Чтобы не мешала новой счастливой жизни.
Он раздражённо отмахнулся:
— Там ей будет лучше. Пойми уже. Профессиональный уход, новые знакомые. А вы тут с ней в четырёх стенах… Это же не жизнь.
— Для кого? — спросила я. — Для тебя?
Ответа я не дождалась.
Утром к нам пришла женщина средних лет с папкой в руках.
Я сначала решила, что это соцработник или медсестра.
Но она сразу представилась:
— Я нотариус. К Надежде Петровне.
Костя удивлённо вскинул брови:
— Какой ещё нотариус?
— Я сама её вызвала, — отозвалась из комнаты свекровь. Голос у неё был твёрдый. — Не бойся, сынок, я ещё жива, сама решила своими делами заняться.
Они с нотариусом закрылись в комнате.
Я слышала только шёпот и шелест бумаг.
Спустя час женщина ушла, а Надежда Петровна позвала меня:
— Ириша, зайди, пожалуйста.
Я села на стул у её кровати. Она выглядела уставшей, но в глазах была какая‑то спокойная решимость.
— Я тут бумаги оформила, — начала она. — Всё равно рано или поздно этим пришлось бы заняться. Так вот, квартиру я завещала тебе.
У меня перехватило дыхание:
— В смысле… мне? А Костя?
— А Костя уже выбрал, что ему важнее, — вздохнула она. — Ему нужна новая жена, новый ребёнок и деньги с продажи. Я ему мешать не буду. Пусть идёт. А ты… Ты меня не бросала все эти годы. Ты со мной в больницы ездила, таблетки вовремя давала, мы с тобой и посмеяться могли, и поплакать. Я, конечно, себе оставила право жить здесь до конца, — она улыбнулась, — не выгоню сама себя. Но потом это будет твоё жильё.
Я растерянно замотала головой:
— Мама Надя, я… Я не могу так. Это же ваш сын. Что если он одумается?
Она посмотрела строго:
— Ира, если мужчина однажды готов убрать мать из своей жизни, как ненужную старую мебель, ради удобства — он уже всё про себя показал. Ты хочешь, чтобы потом он так же поступил с тобой? Когда появится кто‑то помоложе или удобнее?
Она мягко взяла меня за руку:
— Ты хорошая девочка. И тебе нужна опора. Пусть хоть эта квартира будет твоей опорой. Костя взрослый мальчик, пусть свою опору ищет сам.
Сказать, что я растрогалась — ничего не сказать.
Я просто обняла её и заплакала у неё на плече.
* * * * *
Вечером Костя вернулся с каким‑то воодушевлением:
— Мам, я заезжал в один пансионат, смотрел. Там так хорошо! Светлые комнаты, чисто, персонал вежливый…
Он заливался соловьём, описывая, как там «здорово будет маме».
Надежда Петровна выслушала его, не перебивая.
Потом сказала:
— Я уже сегодня кое‑что решила. Позвала нотариуса. Оформила завещание.
Костя насторожился:
— Какое завещание?
— На квартиру, — спокойно ответила она. — Завещала её Ирине.
Минуту тишина стояла такая, что было слышно, как в трубах шуршит вода.
— Что?! — заорал он наконец. — Какой ещё ИРИНЕ?!
— Той, которая живёт со мной, заботится обо мне и не предлагает сдать меня чужим людям, — чётко ответила свекровь. — Ты, Костя, своё место определил сам.
Он налился багрянцем:
— Ты что, с ума сошла?! Это мой дом! Я тут вырос! А она тебе кто вообще?!
— Она мне ближе, чем ты сейчас, — тихо сказала Надежда Петровна. — И дом этот не твой. Ты в нём вырос, да. Но куплен он был нашим с твоим папой трудом. Я собственница. И распоряжаюсь жилплощадью так, как считаю нужным.
Он повернулся ко мне:
— Это ты её надоумилА, да?! Ты решила урвать себе жильё, пока я «занят проблемами»?!
Я встала между ними:
— Не смей на неё кричать! Она сама приняла решение! И да, после того, как ты предложил отправить её в пансионат, я считаю его более чем справедливым!
Он сделал шаг ко мне, замахнулся рукой, но тут в коридоре показалась фигура соседки, Валентины Ивановны:
— Вы там что, совсем? Весь подъезд слышит! Я полицию вызову, если сейчас же орать не перестанете!
Костя отступил, пробурчал что‑то невнятное и хлопнул входной дверью так, что дрогнули стёкла.
На следующий день я подала заявление на развод.
Костя пару раз звонил, писал сообщения:
- «Давай договоримся без скандалов»;
- «Я всё равно ребёнка буду тянуть, у меня своих забот хватает»;
- «Ты ещё пожалеешь, что влезла в наши с мамой дела».
Но к матери он больше не приходил.
Через пару месяцев я увидела его в супермаркете.
Он стоял у стеллажа с детским питанием, в одной руке держал упаковку подгузников, в другой — телефон.
Выглядел уставшим и раздражённым, не тем счастливым папой, каким, наверное, мечтал быть.
Он заметил меня, поморщился, но всё‑таки подошёл:
— Как там мама?
Я пожала плечами:
— Нормально. Телевизор смотрит, книжки читает...
— Ну… — он отвёл взгляд, — передавай ей… здоровья, что ли.
— Передам, — сказала я. Хотя точно знала, что ничего передавать не буду. Она сама ясно сказала, что для неё он теперь «просто человек из прошлого».
Сейчас мы с Надеждой Петровной живём вдвоём.
Наш распорядок прост:
- утром я помогаю ей с лекарствами, делаю ей лёгкий массаж, который ей прописал врач;
- днём ухожу на работу, домой приезжаю пораньше, чтобы приготовить ужин;
- вечером она рассказывает мне свои истории.
Я уже знаю, как они с её покойным мужем познакомились на танцах, как стояла в очереди за мебелью, как ездили по профсоюзной путевке на море...
Про последний год она старается не говорить. Иногда только вздыхает:
— Выросла маменькина радость…
Но без особой горечи. Скорее, как про чужого человека.
Мы пьём чай с сушками, которые она очень любит, смотрим в окно на двор, и как‑то спокойно на душе.
Да, у меня не сложился брак. Да, это было больно.
Но у меня есть дом, есть человек, которого я по‑настоящему уважаю и люблю — пусть она и не по крови мне родня.
Пишите, что думаете про эту историю.
Если вам нравятся такие житейские рассказы — подписывайтесь на “Бабку на лавке”. Здесь такого добра много, и новые драмы появляются каждый день!
Приятного прочтения...