Вася, ты прости меня. Ты всегда прощал, простишь и сейчас. Да, ты правильно догадался, я снова ушла. И в этот раз я ушла совсем. Нет сил тебя обманывать, возраст не тот. Я не буду говорить, что ты еще можешь найти себе другую женщину, лучше меня, и все такое… Это ерунда и глупый бред, говорить о какой-то другой жизни человеку, прожившему семьдесят лет.
Человеку, любившему только одну женщину. Настоящему человеку, каким ты есть и будешь всегда. Не правда – я оценила твоё благородство! Не такая уж я и свинья, как обо мне отзовутся (и правильно сделают) люди. Видит Бог: при моём моральном уродстве добровольное заточение в семейные оковы – подвиг. Для меня – подвиг. Вериги, можешь мне поверить. Да ты веришь, я знаю.
Мама умерла во время родов. Воспитывали меня, как принцессу, мамки-няньки со спец-образованием и соответствующей квалификацией. Папе было недосуг – министр. Папа был предан партии, народу со всеми вытекающими из этой преданности няшками. Дом в высотке, личный водитель, дача под Москвой, спец-дача в Крыму…
Я росла, отбивалась от рук, бунтовала и невыносимо скучала. Мы, партийные дети, все были такие. Пока твоя мама выбивалась из сил, чтобы сын хоть иногда видел мясо или конфеты, хоть по праздникам, я бесилась от того, что не чувствую вкуса ни мяса, ни конфет, ни шоколадных тортов, ни мороженого. Вкус чувствуешь, когда этого немного, когда это нужно заработать. Добыть. Нет радости от сотой по счету куклы и двадцатого нарядного платья. Умные родители старались оградить отпрысков от любой роскоши. Загружали их учёбой, содержали в спартанских условиях. Таких было очень мало. В основном от нас откупались. Мы и не видели пап, мам – папы и мамы принадлежали народу. Ничего не поделаешь. Вот и выросло из меня то… что выросло.
Спец-воспитание, спец-питание, спец-садик, спец-школа… Моё содержание отличалось от заключения только условиями. Тюрьма с повышенным комфортом. И всё-таки – тюрьма. Отец был жёстким человеком. К своему высокому посту он поднимался из самых крестьянских низов, очистки картофельные в детстве жрал, как самое диковинное лакомство! Воевал, награды имелись. Никого не жалел и себя не жалел, был строг и бескомпромиссен. Он не понимал моей тоски. Отказывался понимать! И был, конечно, прав. Если бы он плюнул, да устроил меня в обычную школу, то не было таких проблем, я уверена!
Но ему казалось, что вся проблема в родовой травме. Мол, какие-то сосуды в моей голове перемкнуло, и я «испортилась». Поломалась. Ну как ещё объяснить вечную тягу единственной дочки к бродяжничеству? Не иначе, какая-то болезнь! А меня тянуло к бродяжничеству. Мне нравилось общаться с «не такими» людьми, алкашами у пивнушек, девицами из паршивых хат, где собираются нехорошие компании, юнцами с уголовными наклонностями.
Мне, чистенькой и нарядной, нравилось «пачкаться». Вот такое своеобразное любопытство. Сидеть на грязных ящиках в грязных подсобках в углу грязных дворов было интересно и увлекательно. Романтично. Обитатели таких дворов умели выживать и не впадали в истерику от тяжёлых условий своей жизни. Их не пугали разбитые стёкла в окнах, отсутствие горячей воды, отсутствие будущего, образования, денег, перспектив… Они могли бы выжить где угодно и когда угодно, во все времена и при любой власти. Это не могло не восхищать.
Первая любовь случилась со мной в четырнадцать лет. Моему избраннику было шестнадцать. Злой, жестокий, диковатый жиган (пусть он и останется в моей памяти жиганом) казался мне настоящим, живым, красивым. Рафинированные мальчики из элиты, напичканные великими идеями коммунизма – вот где фальшивки!
Эти чистенькие мальчики могли от нечего делать, из праздного любопытства, искалечить животное или убить его. Они могли всласть поиздеваться над какой-нибудь наивной девчушкой из «простых», заманив их в шикарную папину-мамину квартиру на «чай», где несчастную насиловали всем скопом под музыку «Битлов». Бояться нечего – папы-мамы, чтобы не было скандала, откупятся и мальчика своего откупят.
Белозубые, красивые, по последней моде стриженые мальчики… Я ненавидела их всей душой, этих «династических» мальчиков. Гнилых скотов, хуже фашистов, аристократию, взращенную на рабоче-крестьянской закваске, от простых мужиков, в генетике которых есть один важный код – работа в поте лица. Мужики должны работать. Пахать, растить хлеб, пасти скот. Воевать за веру и царя. Плодиться и размножаться. Тогда все будет хорошо и правильно. Из мужиков порой выходят настоящие таланты, как Ломоносов, например. Как Шукшин. Да их миллионы, таких мужиков. Но суть их – работа. Созидание.
И если этот простой код взломать, отвадить от работы мужика, поселить его детей в дворцы, поить амброй и нектаром – результаты будут ужасны. Тысячи уродов заполнят землю. Тысячи трутней, убийц, бездельников и воров. И я не желала быть одной из этих тысяч.
Шестнадцатилетний жиган был человечней и честнее золотых мальчиков. Он матерился, как запожник, разбивал кулаки в кровь в уличных драках, пил водку с десяти лет и грабил одиноких прохожих в чёрных подворотнях. Животное, быдло. Но он придерживался неписаных законов: не убивать ради забавы, не обижать слабых, помогать обиженным и любить на разрыв аорты. Он был героем своего времени. Он сетовал, что поздно родился, в мирное время. Его бы на броню…
Ерунда, конечно. Я просто романтизировала обыкновенного умственно неполноценного уголовника. Так модно романтизировать урок и сидельцев. Но мне было всего четырнадцать лет, и я любила… Конечно, папа пресёк всё это быстро и жёстко. Жигана упекли за решётку. Меня упекли в дурдом. Уютный такой домик, спрятанный в прибалтийском сосновом лесу. Без окон и дверей. На завтрак давали рис с орехами и изюмом, залитый медом. На ужин какао со сливками. Раз в месяц, в приёмные дни.
Смирительная рубашка, правда, была настоящей, грубой, крепкой – никакого иранского хлопка. И карцер был настоящий, ледяной. Потому меня не испугаешь какими-то там катаклизмами. Отец знал мою болезненную тягу к вольной жизни. Знал, что заточение для меня хуже смерти. И вот так делал. Да, да. Любимый дедушка наших с тобой сыновей.
К восемнадцати годам папа увёз меня из того «чудесного» дома. Тогда он казался мне чудовищем. Сейчас я его понимаю. Он просто хотел, чтобы я жила нормальной человеческой жизнью. Помнишь, как я сбежала от Николая? Отец хотел, чтобы я вышла замуж за хорошего мальчика. Правильного партийного мальчика. О пообещал ему продвижение по карьерной лестнице, работу в посольстве Польши, головокружительный взлет и прочие блага.
А я очень хорошо знала, ЧТО ТАКОЕ – этот Николай. И что меня ждет после свадьбы. Поэтому в моей жизни появился ты. Временно, как я думала, несерьёзно и ненадолго. Такой вот наивный дурачок. Прости. Я так думала тогда.
Когда папа в сердцах выгнал меня из дома, я даже не собиралась жить у тебя. Зачем? Есть друзья. Есть хаты. Весь мир перед ногами. Свобода. Друзья помогли мне организовать свидание с жиганом. Это было сложно, но тем слаще победа, тем слаще наша встреча с ним. И любовь никуда не делась – мы её выстрадали! Мы её заслужили! Он – моя судьба, а не ты. Если уж связалась с уголовником, то значит, так и быть. Зачем портить жизнь такому светлому и наивному человеку, как ты?
Папа узнал о нашей встрече. Организовал на меня охоту, а жигану добавили новый срок. Это они умеют, будь уверен! Господи, где я только не скиталась, чтобы не попасть к батюшке в «добрые», «любящие» руки. Я так боялась, что с его подачи снова попаду в Прибалтику. Я так боялась этой Прибалтики.
Но попала в отдел, откуда ты меня забрал. Я благодарю тебя за это. Господи, я так благодарна тебе! Чем дольше мы жили, чем яснее я видела ситуацию. Нельзя пользоваться твоей честностью, твоей любовью, твоей верностью, ничего не возвращая взамен. Нельзя калечить жизнь тебе и твоей маме. Потому я не сопротивлялась, когда отец забрал меня. Так лучше. Так честнее. Так я думала тогда…
Своим возвращением я спасла Жигана. Сразу, откуда ни возьмись, ему вышло послабление. Ну ведь не убийца. Освободили досрочно «за хорошее поведение». Хорошее поведение было и у меня. Отец радовался, что я взялась за ум. Я даже в универе восстановилась. Хорошая девочка Люба. Папина радость. Он постепенно начал сдавать, но держался молодцом. Я преданно подавала ему чай в кабинет, а наша Наталья (помнишь папину домоуправительницу?) смотрела на меня почти материнским взором…
Наивные, откуда им было знать, что всё свободное время я пропадала у Жигана, в родном его проходном дворе, в маленькой угловой комнатушке коммунальной квартиры, населённой, бог знает кем… Как я была счастлива тогда… Он, весь больной и сломанный, гнал меня из той комнатушки, как паршивую собачонку. Он запирал дверь перед моим носом, он кричал и ругался. Он ненавидел меня, ведь я разрушила его жизнь. Он ненавидел, но я любила. Я-то любила! Можешь ли ты понять, КАК я его любила!
Да, Вася. Да. Вот такой с*ке ты посвятил себя. Прости. Я ничего поделать с собой не могла.
Конечно, Жиган избавился от меня просто. Грабанул какую-то кассу, и снова сел. А я уже беременная. Здравствуй, папа. Вот и я… Папа не понял. А ты принял. И принял в самый ужасный момент, когда тебе самому нужна была помощь. Я осталась не ради своего сына. Я осталась ради тебя. Я поклялась тогда, что хватит. Хватит строить замки из песка и ловить паршивого журавля в небе (в клеточку), когда в руке истинный соловей. Как после оказалась – Жар Птица. Да, ты был для меня Жар Птицей, фениксом, возрождающим из пепла. Я старалась быть очень хорошей женой. Я так старалась. Ни словом, ни звуком… До очередной подлости…
Андрюшка уже большой был… Помнишь? Уже в школе учился. И у нас всё было хорошо. Я шла домой, помнишь, удалось урвать какие-то чудесные обои для Андрюшкиной комнаты, настоящие детские обои, финские, кажется. Помнишь те самые обои, Вася? Андрюша их точно помнит. Я шла, довольная, как сто китайцев, шла и улыбалась.
И тут – нос к носу… Его глаза и мои глаза… После ничего не помню. Снова эти обшарпанные стены, пьяные визги на общей кухне, коридоры, коридоры… Его глаза… Я думала – все. Я думала – останусь здесь. Но как? Там, в другой, в нормальной жизни, ты, любимый тобой Андрюшка. Нет, я ничего не сказала Жигану.
Я поднялась и ушла. Он меня не держал. Он меня даже не окликнул…
А потом родился Сашка.
Ты был на седьмом небе от счастья.
Я запретила себе говорить об измене. Хватит! Пусть у Васи будет счастье. Ну, хотя бы его иллюзия. Он достоин счастья.
Тогда я так думала…
Нет, Василий, больше не было измен. Я обходила тот двор десятой дорогой. Я вела наш с тобой дом, ухаживала за престарелым отцом, которого погнали со всех постов. Не нужен стал отец партии, потому что партии не стало. Я простила ему всё. Да и в чем было винить старого человека? В том, что он пытался защитить меня от клоаки? Я благодарна ему за любовь и уважение к тебе. Уж если от меня не удалось такого дождаться, то от отца проявление уважения к мужу его дочурки было совершенно искренним чувством.
Я хранила верность тридцать лет. Я держала себя в руках. Я никогда больше не обманывала и не юлила. Я счастлива, что Андрей пошел по твоим стопам, что стал достойным сыном, что будет тебе опорой и защитой. Не говори ему ничего, пощади его, дорогой мой человек. Это единственная моя просьба. Прощай.
Любовь
**
- Ты читал письмо, сынок?
Отцу стало лучше. Плохо, растягивая гласные, как пьяный, он всё таки говорил. Иногда, правда, путал значения слов, как в повести Кинга, сумку называл с*кой. Но с ним занимались индивидуально – работа с инсультниками здорово продвинулась в последнее время. Люди не становились овощами, и это обнадеживало.
Андрей хотел сказать, что даже не заглядывал в письмо. Читать страницу, испещренную убористым почерком, выше его сил. Но врать не стал. Кивнул утвердительно.
- Ну и забудь. Не было письма. Ничего не было. Ты был моим сыном и останешься моим сыном. Как и Кашка.
- Что, папа?
- Кашка.
- Понятно. Сашка. Но мама… Она же чуть не убила тебя. Как это все…
Василий прикрыл веки. Ему пока сложно говорить, думать, жить…
- Маму не суди. Она скоро вернётся.
- С чего ты взял?
- Просто. Знаю.
Андрей поцеловал отца в лоб. Он никогда и ни на кого не променяет папу. Ни за что. Только бы выкарабкался батя, только бы выкарабкался. Ему еще на свадьбе гулять…
**
Когда Андрей вышел из палаты, Василий открыл глаза. Нет, он не держит зла на свою Любовь. Такая уж она, эта Любовь. Зла. Полюбила козла. Хотя козлом назвать Женьку-жигана у Василия бы язык не повернулся. Женька честно гнал от себя Любку, честно. Женька не хотел, чтобы Любка губила себя связью с ним. Он так ему и сказал. Тогда. Давно. Много лет назад. Правда, Женька так и не узнал, что дети, оба, и Андрей, и Сашка – его дети. Ради детей, ради них, Женька отошел, отказался от Любки. Таков был уговор. Тогда. Много лет назад. В старом дворике старого дома.
Василий нашел его. Это было не так сложно – найти Жигана, отмороженного на всю голову пахана Зареченской банды. Они не отвели взгляда друг от друга. Они убили бы – не дрогнули, друг друга. Но на мобилу позвонил Андрейка и спросил, как скоро «папа» придёт домой – братик разболелся.
Жиган повернулся спиной к Василию, сказав на прощание:
- Я не буду отбирать у детей отца. Прощай.
Прошло столько лет… Совсем недавно Василий узнал, что Жигану немного осталось жить. Никакие клиники не помогают, никакие лекарства. Она, конечно, рядом. Она будет с ним до конца. Недолго, но до самого конца, пока не закроет глаза своему единственному. Василий уверен – вернется. Она всегда возвращалась. Наврет с три короба сыновьям чего-нибудь про монастыри и покой… И будет рядом с Василием. Пока не закроет ему глаза.
Одно тревожит. Скажет ли Люба своему Женьке про сыновей?
Скажет, или нет?
Анна Лебедева