— Бабушка, мы улетаем завтра, — сказал Мишка в трубку, и я сначала даже не поняла, что это значит.
— Куда улетаете, солнышко?
— Не знаю. Мама сказала — далеко.
Трубку у него забрали почти сразу. Я услышала голос дочери — короткое «всё, положи», — и связь оборвалась.
Я стояла на кухне с телефоном в руке и смотрела на него так, будто он мог что-то объяснить. На улице был октябрь, серый и промозглый. Я только что вернулась из магазина, сумки стояли на полу нераспакованные. Мишке было восемь лет, Соне — пять. Они жили с Ириной — моей дочерью — в соседнем районе, и я видела их почти каждую неделю.
Я набрала Ирину. Недоступна. Набрала ещё раз — то же самое.
Мне было шестьдесят два года, я жила одна, и в ту минуту, стоя посреди кухни с нераспакованными сумками, я вдруг очень отчётливо это почувствовала.
Ирина рассталась с мужем два года назад. Развод был тяжёлым — Андрей не хотел уходить, потом долго делили имущество, потом судились из-за детей. Суд оставил детей с Ириной и определил Андрею встречи по выходным. Ирина тогда позвонила мне и сказала: «Мама, я не могу здесь больше, понимаешь? Всё напоминает.» Я понимала. Но я думала, что это просто слова — усталость, горе, желание выговориться.
Оказалось, не просто слова.
На следующее утро я поехала к ней домой. Позвонила в дверь — тишина. Позвонила ещё раз. Вышла соседка с пятого этажа, посмотрела на меня с сочувствием.
— Вы к Ирине? Они вчера вечером уехали. С чемоданами. Я видела.
Я поблагодарила её и спустилась вниз. Села на лавочку у подъезда прямо в пальто и шапке. Было холодно. Мимо прошла женщина с коляской, пробежал мужчина с собакой. Жизнь шла как ни в чём не бывало, а у меня внутри было такое тихое, плотное недоумение, что я не сразу и поняла — это не растерянность. Это обида.
Позвонила подруга Тамара. Мы дружим ещё с института, она всегда звонит в неподходящий момент и всегда попадает в точку.
— Зин, ты что такая? — спросила она сразу. — Что случилось?
Я рассказала. Тамара помолчала, потом сказала:
— А ты знала, что она собиралась уехать?
— Нет.
— Совсем ничего не говорила?
Я начала вспоминать. За последние месяцы Ирина и правда была какая-то закрытая. Звонила реже. Когда я приезжала к внукам, она почти не выходила из своей комнаты — сидела с ноутбуком, что-то смотрела, о чём-то переписывалась. Я думала — работа. Она работала переводчиком, дома, много.
— Может, говорила, а я не слышала, — ответила я Тамаре.
— Или говорила, но не тебе, — тихо сказала та.
Это было, пожалуй, самое неприятное.
Я вернулась домой. Написала Ирине сообщение — просто: «Дочь, позвони, пожалуйста.» Никакого ответа. Написала ещё одно вечером: «Я не сержусь. Просто хочу знать, что вы в порядке.» Тишина. Мишкин телефон — он ещё год назад завёл свой, детский — тоже молчал.
Несколько дней я жила в каком-то странном оцепенении. Ходила по квартире, делала обычные вещи — готовила, убирала, смотрела телевизор, — но всё это было как будто мимо меня. Я думала об Ирине. Пыталась понять, что сделала не так.
Наши отношения с дочерью никогда не были простыми. Она с детства была самостоятельной — не в том смысле, что помогала по дому, а в том, что не подпускала близко. Я часто думала: вот, она выросла и теперь сама по себе, это нормально. Но одно дело — самостоятельность, другое — исчезнуть с двумя детьми и не сказать ни слова.
Примерно через неделю позвонил Андрей. Бывший зять, отец детей. Голос у него был напряжённый.
— Зинаида Михайловна, вы знаете, где Ира?
— Нет, — сказала я. — А ты?
— Нет. Я в воскресенье должен был забрать детей, а её телефон недоступен. Я в полицию обращался уже.
Вот тут мне стало по-настоящему нехорошо.
— И что полиция? — спросила я.
— Говорят, если мать сама уехала с детьми и нет судебного запрета на выезд — это не похищение. Она имела право. Только должна была уведомить меня заранее, если за рубеж. По закону требуется согласие второго родителя или судебное разрешение на постоянное проживание ребёнка за границей.
Я слушала его и думала, что ничего не знаю про законы, про права, про то, как всё это работает. Я просто бабушка. Просто мать. Просто человек, которому не сказали ни слова.
Андрей ещё что-то говорил про юриста, про суд, про то, что будет добиваться. Я его почти не слышала. Я смотрела на холодильник, на котором был прикреплён магнитик — Мишка привёз его мне из какой-то поездки с классом. Синее море, пальма, смешная надпись. Он сам выбирал.
После разговора с Андреем я позвонила Тамаре.
— Тамар, что мне делать?
— А что ты хочешь сделать?
— Я хочу знать, что с моими внуками.
Тамара помолчала.
— Значит, надо искать. У неё есть подруги? Коллеги? Кто-то, кто знает?
Подруг у Ирины было немного. Одну из них — Марину — я знала, у нас даже был её номер. Я нашла его в старых записях, позвонила. Марина сначала немного помялась, потом сказала, что не знает, куда уехала Ирина, но голос у неё был такой, что я поняла — знает. Просто не скажет.
— Марина, — сказала я, — я не собираюсь её возвращать силой или устраивать скандал. Мне просто надо знать, что дети в порядке. Просто это.
Марина снова помолчала.
— Она в порядке, — сказала она наконец. — И дети тоже. Больше я ничего сказать не могу.
Этого было мало. Но это было хоть что-то.
Я стала вспоминать всё, что Ирина говорила за последний год. Что ей тесно. Что она хочет начать заново. Что в России ей сложно — работы меньше стало, с Андреем каждое воскресенье нервы, судебные бумаги, адвокат. Однажды она сказала мне, что подала на какую-то рабочую визу — я тогда не придала значения, думала, это просто разговоры.
Не разговоры.
Тамара приехала ко мне в тот же вечер — без звонка, просто приехала, привезла пирожки и чай в термосе. Мы сидели на кухне, и она слушала меня. Я говорила долго — про то, что чувствую себя виноватой, хотя не знаю в чём. Про то, что мы с Ириной никогда особо не ссорились, но и не разговаривали по-настоящему. Про то, что, может, это и есть причина — не ссоры, а вот это молчание, которое копилось годами и стало таким привычным, что я его не замечала.
— Ты не виновата, — сказала Тамара.
— Ты так говоришь, потому что ты моя подруга.
— Нет. Я так говорю, потому что дети, когда хотят уйти, уходят. И это не всегда про мать. Это про них самих.
Я думала об этом потом несколько дней. Про то, что Ирина всю жизнь куда-то рвалась — сначала из нашего города в Москву, потом из одной работы в другую, из одних отношений в другие. Она всегда искала что-то, чего я, кажется, не понимала. И я всегда ждала, пока она вернётся — в прямом и переносном смысле.
Ждала и сейчас.
Примерно через три недели пришло сообщение. Просто текст, без звонка.
«Мама, мы в порядке. Я объясню всё позже. Не волнуйся.»
Я перечитала это раз пять. Потом написала в ответ: «Хорошо. Когда сможешь — позвони.»
Она не позвонила ни в тот день, ни на следующий. Но через два дня написала снова: «Мы в Сербии. Я нашла работу. Детям нравится.»
Сербия. Я представила себе карту — где-то на Балканах. Не так далеко, как могло быть. И всё равно — далеко.
Я написала: «Мишка и Соня здоровы?»
«Да. Соня уже нашла подругу во дворе. Мишка скучает немного, но держится.»
Мишка скучает. Я положила телефон на стол и долго смотрела в стену. Потом взяла снова и написала: «Он по мне скучает?»
Ответа не было несколько часов. Потом пришло короткое: «Да.»
Это слово — короткое, в три буквы — что-то во мне сдвинуло. Я не заплакала — я вообще плохо плачу, это у меня с молодости — но что-то отпустило и одновременно сжалось.
Тамара, когда я ей рассказала, сказала:
— Значит, связь есть. Значит, не всё потеряно.
— Я просто хочу видеть их, — сказала я.
— А ты написала ей об этом?
Я не написала. Боялась, что она снова замолчит. Боялась надавить — и потерять даже эти короткие сообщения. Но потом подумала: а что я теряю? Она уже уехала. Дальше некуда.
И написала. Не про обиду, не про то, что она поступила нехорошо. Просто: «Ира, я очень скучаю по тебе и по детям. Можно мы будем видеться хотя бы по видеосвязи?»
Она ответила не сразу. Но ответила.
«Можно. Давай в воскресенье вечером.»
В воскресенье вечером я сидела за столом с телефоном и ждала звонка как, наверное, не ждала ничего уже много лет. В половину восьмого экран засветился. Я нажала на ответ — и увидела Мишку. Он был в какой-то клетчатой рубашке, волосы чуть длиннее, чем я помнила, и смотрел на меня с экрана так, будто немного не верил, что это правда я.
— Баб Зин, — сказал он, — привет.
— Привет, солнышко, — сказала я. — Как ты?
— Нормально. Тут тепло ещё. И собаки во дворе есть бездомные, мама разрешает их кормить.
Это было так по-мишкински — сначала про собак, — что я почти засмеялась. Потом в кадр влезла Соня, растрёпанная, с бантиком набок, закричала: «Бабушка!» — и начала показывать мне какой-то рисунок, который не помещался в экран.
Ирина появилась в конце. Постояла немного в стороне, потом подошла.
— Мама, — сказала она.
— Ира.
Мы помолчали. За тридцать лет мы с ней накопили, наверное, целый склад таких вот пауз — не злых, не пустых, а просто таких, в которых слишком много, чтобы выговорить сразу.
— Ты обижаешься? — спросила она наконец.
— Мне было больно, — сказала я. — Это правда. Но я не хочу говорить про это сейчас. Сейчас я просто рада вас видеть.
Она кивнула. Отвела глаза. Я видела, что ей тоже непросто.
— Ты не должна была так, — всё-таки сказала я — тихо, без злости. — Просто сказать мне. Просто.
— Я знаю, — ответила она. — Я боялась, что ты будешь отговаривать.
— Стала бы, — честно сказала я. — Но ты имела право уехать. Это твоя жизнь.
Она снова кивнула. Мишка в это время гонял Соню по комнате, и был слышен смех и топот маленьких ног.
Мы договорились созваниваться по воскресеньям. Ирина написала мне адрес — на случай если захочу прислать детям что-нибудь. Я купила Мишке книгу про животных, которую он давно хотел, а Соне — маленький набор для рисования. Отправила посылку, и через две недели Мишка написал мне сам, коряво, с ошибками: «Баб Зин спасиба за книгу там есть акулы!!»
Я поставила это сообщение на скриншот и повесила на холодильник рядом с магнитиком.
Тамара, когда пришла в гости, увидела и сказала:
— Смотри-ка. Налаживается.
— Налаживается, — согласилась я.
Это было не то, чего я хотела. Я хотела, чтобы они были рядом, чтобы Мишка прибегал ко мне после школы, чтобы Соня засыпала у меня на диване под мультики. Но этого не было и, скорее всего, не будет — по крайней мере, не скоро. Зато было воскресенье с видеосвязью. Была книга про акул. Была Соня с рисунком, который не помещался в экран.
Ирина позвонила однажды не в воскресенье, а в среду вечером — просто так, без повода. Сказала, что на улице была красивая закатная гора и она почему-то вспомнила, как мы с ней ездили на дачу, когда она была маленькой, и смотрели закат с холма за огородом.
— Я думала, ты это не помнишь, — сказала я.
— Помню, — ответила она. — Ты ещё термос брала с чаем и бутерброды с колбасой.
— С докторской, — уточнила я.
Ирина засмеялась. Я тоже.
Вот так, наверное, оно и работает. Не сразу, не гладко. Сначала — молчание и боль, потом — короткие сообщения, потом — Мишкины ошибки в слове «спасибо» и Сонин бантик набок. Потом — дочь, которая звонит в среду вечером и вдруг вспоминает закат и термос с чаем.
Я не знаю, вернётся ли она когда-нибудь. Но я знаю теперь одно: молчать — это не выход. Я молчала всю жизнь, ждала, когда она сама придёт и сама расскажет, сама позовёт. Она не пришла — она уехала. И, может быть, если бы я не молчала, а говорила — не поучала, не отговаривала, а просто говорила по-человечески, — всё было бы немного иначе.
Теперь я говорю. Пишу ей первая. Спрашиваю, как день, что ели на ужин, что Мишка натворил в школе. Иногда она отвечает коротко, иногда — длинно и охотно. Но она отвечает.
Этим летом она спросила, не хочу ли я приехать на пару недель. Просто погостить, посмотреть город, побыть с внуками. Я сказала, что подумаю. А сама уже смотрела, как оформить загранпаспорт — мой старый давно просрочен.
Тамара, когда узнала, только руками всплеснула.
— Зинка, ты в своём уме? В Сербию?!
— А что такого, — сказала я. — Говорят, красиво там. И горы есть.
🔔 Чтобы не пропустить новые рассказы, просто подпишитесь на канал 💖
Самые обсуждаемые рассказы: