— Где ты была?! Три часа! Три часа я не знаю, где моя жена!
Андрей стоял в коридоре, и вид у него был такой, будто он всё это время не сидел дома, а бегал по потолку. Галстук сбит в сторону, рубашка мятая — хотя на работу он сегодня не ходил. Марина сняла пальто, повесила его аккуратно, поправила воротник. Именно эта её аккуратность, кажется, раздражала мужа больше всего.
— Я была в МФЦ, — сказала она просто.
— В МФЦ! — он повторил это слово так, будто она сказала что-то неприличное. — Одна? Без предупреждения?
— Там очередь. Я написала тебе.
— Ты написала в час дня «скоро буду». Сейчас почти четыре!
Марина прошла мимо него на кухню, поставила чайник. Андрей шёл следом — как всегда, не давая пространства, не давая воздуха. Он был из тех людей, которые занимают комнату целиком, даже когда молчат.
— Ты должна отчитываться! Каждый час! Я муж или кто?
Она не ответила. Достала чашку, положила пакетик чая. Движения — спокойные, отработанные. Как у человека, который давно решил что-то важное и теперь просто доживает последние дни прежней жизни.
А решение и правда было принято. Две недели назад, во вторник, когда Андрей вернулся с корпоратива и, не разуваясь, прошёл в спальню, повалился на кровать и сказал: «Чего смотришь? Или ужин сам приготовится?» — вот тогда что-то щёлкнуло. Не громко. Почти беззвучно. Как выключатель.
Марина тогда пошла на кухню, приготовила, поставила перед ним тарелку. А сама села в другой комнате и открыла ноутбук. Гуглила долго. «Как подать на развод». «Раздел имущества при ипотеке». «Нужен ли нотариус». Статьи, форумы, юридические консультации — она читала всё это методично, как читают инструкцию к сложному прибору.
Потом нашла юриста. Записалась на приём. Никому не сказала.
Папка лежала в её рабочей сумке — обычной кожаной сумке, которую Андрей видел тысячу раз и никогда не спрашивал, что внутри. Там были свидетельство о браке, выписка из реестра на квартиру, справки о доходах, копия ипотечного договора и четыре страницы рукописных пометок — то, что юрист Сергей Борисович объяснял ей на прошлой неделе, пока она сидела в его маленьком кабинете на Садовой и записывала, почти не дыша.
Сергей Борисович был дотошный, немного нудный мужик лет пятидесяти пяти, с привычкой барабанить пальцами по столу. Но он знал своё дело. Сказал сразу:
— У вас совместно нажитое имущество. Ипотека оформлена на обоих. Это сложнее, но решаемо. Главное — не торопитесь и не говорите мужу раньше времени.
Марина тогда кивнула. «Не торопитесь» — это она умела. Она семь лет не торопилась, терпела, объясняла, пыталась. Теперь можно было не торопиться с другим.
Сегодня она ездила за нотариально заверенной копией одного документа. Очередь была длинная, потом что-то зависло в системе, потом пришлось ждать специалиста. Три часа — это ещё быстро.
— Ты меня слышишь вообще?! — Андрей хлопнул ладонью по столу.
Чайник щёлкнул. Марина налила кипяток.
— Слышу.
— И что? Молчишь?
— Я думаю, что тебе ответить.
Он уставился на неё. Андрей не любил, когда она так говорила — медленно, взвешенно. Это его злило хуже крика. Он привык к другому: к её оправданиям, к слезам, к «ну прости, я больше не буду». А она сегодня стояла у окна с чашкой и смотрела на него почти спокойно. Почти — потому что внутри всё равно что-то сжималось. Семь лет — это не вычеркнуть одним визитом к юристу.
— Марин, — он сменил тон. Это тоже было знакомо: сначала крик, потом мягче. — Я просто беспокоился. Ты понимаешь?
— Понимаю.
— Тогда почему ты не могла написать нормально? «Задержусь, буду в пять» — что сложного?
— Ты прав. В следующий раз напишу.
Он помолчал. Что-то в её ответе ему не понравилось — но он не мог понять, что именно. Может, интонация. Может, то, что она не оправдывалась. Может, слова «в следующий раз» прозвучали как-то странно.
— Ты нормально себя чувствуешь?
— Да. Устала немного.
Андрей взял со стола пульт, ушёл в комнату. Марина слышала, как включился телевизор. Хоккей, судя по звуку. Она сделала глоток чая.
В телефоне пришло сообщение от матери: «Как ты?»
Марина напечатала: «Нормально. Всё идёт по плану».
Мать знала. Она единственная, кому Марина сказала — тихо, во время воскресного звонка, пока Андрей был в душе. Мать не стала ахать, не стала отговаривать. Сказала только: «Документы сначала собери. Все». Она сама через это прошла в девяносто третьем — с маленькой Мариной на руках, без работы и с одной сумкой вещей. Знала, как это бывает.
Вечером позвонила Зоя.
Зоя — это была отдельная история. Они познакомились три года назад на курсах по веб-дизайну, случайно сели рядом, случайно вышли на одной остановке, случайно оказалось, что живут в десяти минутах друг от друга. Зоя работала в агентстве недвижимости, знала про квартиры всё, что только можно знать, и умела разговаривать так, что человек как будто сам приходил к правильному выводу.
— Ты сделала? — спросила она без предисловий.
— Копию получила. Осталось два документа.
— Сколько тебе ещё нужно времени?
— Неделя. Максимум две.
— Ладно. — Зоя помолчала. — Слушай, тут кое-что появилось. Студия в новом доме на Фрунзенской. Первый месяц аренды — подарок от хозяина, он торопится, уезжает. Я могу придержать до пятницы.
Марина вышла в коридор, прикрыла дверь на кухню.
— Покажи фото, — сказала она тихо.
Зоя скинула ссылку. Марина листала снимки — светлые стены, большое окно, новая сантехника. Маленькая, но чистая. Чужая пока — но это можно было исправить.
— Мне надо подумать, — сказала она.
— Думай до четверга. Потом не смогу держать.
Марина убрала телефон. Из комнаты доносился телевизор — комментатор что-то кричал про шайбу. Андрей засмеялся. Это был его смех — громкий, довольный собой.
Марина вернулась на кухню, поставила чашку в раковину. Посмотрела на свою сумку, висящую на крючке у двери. Папка внутри. Документы в порядке.
Оставалось ещё чуть-чуть.
Но именно в этот момент что-то пошло не так. Телевизор вдруг замолчал. Шаги по коридору — и Андрей появился в дверях с телефоном в руке. Лицо у него было другое. Не злое — растерянное. Это было хуже.
— Марин, — сказал он медленно. — Мне только что позвонил Коля. Сказал, что видел тебя сегодня. Не в МФЦ.
Коля.
Конечно, Коля.
Николай Дмитриевич Ершов, сосед со второго этажа, — человек, у которого, кажется, не было другого занятия, кроме как наблюдать за чужой жизнью. Пенсионер в шестьдесят два года, бывший инженер, а теперь профессиональный свидетель всего происходящего во дворе и в радиусе трёх кварталов. У него была привычка сидеть у окна с кружкой кофе и провожать взглядом каждого выходящего из подъезда. Андрей его уважал — они иногда курили вместе на лестнице, говорили про футбол и про то, что «раньше было лучше». Марина Колю терпеть не могла. Он был из тех людей, которые улыбаются тебе в лицо, а потом аккуратно, без злобы, просто по привычке — докладывают всё, что видели.
— Где ты была на самом деле? — Андрей положил телефон на стол. Экраном вниз. Это был плохой знак.
— Я была в МФЦ, — повторила Марина.
— Коля говорит, что видел тебя у нотариуса. На Садовой.
Пауза. Внутри что-то сдвинулось — не страх, нет. Скорее ощущение, что время немного ускорилось.
— Я заходила и туда, — сказала она ровно. — Нужна была копия документа для работы.
— Для работы.
— Да.
Андрей смотрел на неё долго. У него была такая манера — молчать и смотреть, пока человек не начнёт объяснять больше, чем нужно. Марина знала этот приём. Она не добавила ни слова.
— Ладно, — произнёс он наконец. Но «ладно» прозвучало не как «верю», а как «запомнил».
Он ушёл. Марина стояла у стола и думала про Колю. Старый дурак — или нет? Скорее всего, он и не понял, что сделал. Просто позвонил, поговорил, между делом упомянул. Невинно. Но результат — вот он.
Надо было торопиться.
На следующий день Марина взяла отгул. Андрей уехал на работу в половине девятого, она дождалась, пока лифт пойдёт вниз, и только тогда начала одеваться.
Первая остановка — юрист. Сергей Борисович принял её без записи, потому что она написала ему ещё в восемь утра коротко: «Ситуация изменилась. Мне нужно ускориться».
Его кабинет на Садовой был крошечным — стол, два стула, шкаф со справочниками до потолка. Пахло старой бумагой и дешёвым кофе из автомата в коридоре. Сергей Борисович выслушал её молча, барабаня по столу указательным пальцем.
— Значит, муж что-то заподозрил, — сказал он, когда она закончила.
— Возможно.
— Тогда у нас два варианта. Первый — вы подаёте заявление на следующей неделе, не дожидаясь полного пакета. Второй документ можно донести позже. Второй — ждёте, но рискуете, что он начнёт переоформлять активы.
— Какие активы? — Марина чуть подалась вперёд.
— Машина. Она оформлена на него. Формально — совместно нажитое, куплена в браке. Но если он перепишет её на мать или на кого-то ещё до решения суда — придётся оспаривать. Это время и деньги.
Марина вспомнила свекровь. Тамара Викентьевна. Вот это была тема.
Свекровь жила в пятнадцати минутах езды — в трёхкомнатной квартире, которую получила ещё от советского завода, и которую с тех пор превратила в музей своего собственного величия. На стенах — фотографии Андрея с рождения до армии. На полках — его грамоты, кубки за какие-то детские соревнования, которые давно никому не интересны. Тамара Викентьевна была женщиной крупной, громкой и абсолютно убеждённой в том, что её сын женился ниже своего уровня.
Марину она приняла семь лет назад с видом человека, которому подарили не то, что просили. Вежливо улыбалась, кормила обедами, спрашивала про работу — и при этом умудрялась каждым вторым словом давать понять: ты здесь временная. Когда родится ребёнок — станет лучше. Ребёнка не было — стало хуже.
— Андрюша говорил, ты опять где-то пропадала вчера, — сказала она Марине по телефону в тот же день, в обед. Марина не звонила — свекровь позвонила сама. Как чувствовала.
— Я была по делам, Тамара Викентьевна.
— По каким делам? У тебя же отгул сегодня, я знаю.
Марина остановилась прямо посреди тротуара. Человек сзади налетел на неё и буркнул что-то недовольное.
— Андрей вам сказал?
— Ну конечно. Мы с сыном общаемся, не то что некоторые с мамами.
Это был удар ниже пояса — намёк на то, что Маринина мать живёт в другом городе и видится с дочерью редко. Тамара Викентьевна умела такие вещи — завернуть иголку в вату.
— Я вам перезвоню позже, — сказала Марина и убрала телефон.
Она зашла в кофейню на углу, взяла американо, села у окна. Надо было думать. Андрей уже разговаривал с матерью. Это значило, что вечером будет разговор. Или завтра. Тамара Викентьевна любила приезжать «просто так», без звонка, в самый неудобный момент.
Марина открыла переписку с Зоей.
«Квартира ещё свободна?»
Зоя ответила через минуту: «Да. До пятницы».
«Я беру».
Зоя встретила её у дома на Фрунзенской в половине третьего. Они не виделись недели две, и Марина только сейчас заметила, что подруга выглядит как-то напряжённо — губы поджаты, взгляд вбок.
— Что-то случилось? — спросила Марина.
— Потом расскажу. Сначала квартиру смотри.
Хозяин оказался неожиданностью. Марина представляла себе какого-нибудь пожилого мужчину, торопящегося на пенсию в деревню. Вместо этого в дверях стоял тип лет сорока, в дорогом пальто, с внешностью человека, который привык, что ему не отказывают. Звали его Вадим. Фамилию он не назвал.
— Зоя говорила, вам срочно нужно? — сказал он вместо приветствия, окидывая Марину взглядом, который ей сразу не понравился. Оценивающим. Не как мужчина смотрит на женщину — хуже. Как смотрят на потенциального клиента, которого уже просчитали.
— Мне нужна квартира, — сказала она нейтрально.
— Квартира хорошая. — Он посторонился, пропуская их внутрь. — Но я хочу сразу предупредить: я сдаю только надёжным людям. Никаких задержек по оплате, никаких гостей без предупреждения. И никаких вопросов, если я иногда буду заходить проверить состояние жилья.
Марина переглянулась с Зоей. Та чуть заметно покачала головой — мол, потом.
Квартира была хорошей. Именно такой, как на фотографиях: светлой, новой, с большим окном во двор. Марина ходила по комнате, смотрела на стены, на высокий потолок — и думала о том, что именно здесь можно начать нормально дышать. Без Андрея, без Тамары Викентьевны, без Коли с его наблюдательным постом у окна.
— Договор стандартный, — сказал Вадим, протягивая листы. — Прочитайте.
Марина читала медленно. В третьем пункте обнаружилось кое-что интересное: хозяин оставлял за собой право расторгнуть договор в одностороннем порядке с уведомлением за семь дней. Семь дней — это почти ничего.
— Этот пункт меня не устраивает, — сказала она.
Вадим поднял бровь. Кажется, он не ожидал, что женщина в её положении будет торговаться.
— Это стандартное условие.
— Для съёмного жилья — нет. Обычно месяц. — Марина посмотрела на него прямо. — Либо вы меняете пункт, либо мне жаль, но это не моя квартира.
Пауза. Вадим усмехнулся — не зло, но как-то слишком широко.
— Хорошо. Три недели.
— Месяц.
— Две недели — и я скидываю пятьсот рублей в месяц.
— Месяц уведомления — и я подписываю сегодня.
Они смотрели друг на друга секунды три. Потом Вадим взял ручку и исправил пункт в обоих экземплярах.
— Жёсткая дама, — сказал он Зое, пока Марина подписывала.
Зоя не ответила. И это молчание Марина запомнила.
Когда Вадим ушёл и они остались вдвоём в пустой квартире, Зоя наконец сказала то, что молчала весь этот час:
— Он знает Андрея. Они пересекались по бизнесу года три назад. Я узнала случайно, уже после того, как показала тебе объявление.
Марина медленно обернулась.
— И ты не сказала мне сразу?
— Я не была уверена, что это один и тот же человек. Теперь — уверена.
За окном проехала машина, полоснула светом по потолку и исчезла. Марина держала ключи в руке — новые, холодные, только что снятые с кольца.
Значит, Вадим знает Андрея. Значит, эта квартира могла быть не случайной находкой — а ловушкой. Или нет? Может, просто совпадение? В этом городе все так или иначе пересекаются.
Но верить в совпадения Марина давно перестала.
Ночь Марина провела в старой квартире — последнюю, как она решила. Лежала на своей стороне кровати, слушала дыхание Андрея и думала про Вадима. Про то, как он смотрел. Про паузу, которую сделал, когда она назвала условия.
Случайность? Слишком красивая случайность.
Утром она позвонила матери.
— Мама, ты помнишь Лёшу Громова? — спросила она тихо, выйдя на балкон.
— Твоего однокурсника? Помню. А что?
— Он же работает в риелторском агентстве. Крупном.
— Работал. Теперь, кажется, своё открыл. А зачем тебе?
— Мне нужен другой вариант. Надёжный.
Мать помолчала секунду.
— Я позвоню тёте Рите. Она с его матерью в одном садоводстве. Найдём контакт.
Вот за это Марина свою мать и любила. Никаких лишних вопросов, никакой паники. Просто — найдём.
С Вадимом она разобралась в тот же день. Написала ему коротко: «Обстоятельства изменились. Вынуждена отказаться от аренды. Договор подписан не был, ключи верну сегодня вечером». Он позвонил через три минуты.
— Вы серьёзно? — голос у него был другой. Не тот вальяжный тон из вчерашнего вечера — жёстче, суше.
— Абсолютно, — сказала Марина.
— Мы договорились.
— Договор не подписан. Я передумала — это моё право.
Пауза. Потом:
— Жаль. Хорошая была бы квартира.
И он отключился. Марина смотрела на экран телефона и думала: «Слишком легко отпустил». Либо ему было всё равно, либо он уже что-то знал. Оба варианта не нравились.
Ключи она передала через консьержа в его доме. Сама с Вадимом встречаться не стала.
Лёша Громов нашёлся через два дня. Позвонил сам, быстро, деловито — сразу чувствовалось, что человек не любит тратить время.
— Марин, привет. Мама сказала, тебе нужна аренда. Срочно и надёжно?
— Да.
— Есть один вариант. Хозяйка — моя клиентка уже лет восемь, порядочная тётка, сдаёт однушку на Петроградской. Недёшево, но стабильно. Никаких сюрпризов.
— Когда можно посмотреть?
— Хоть сегодня.
Они встретились у метро. Лёша оказался таким же, каким был в институте — быстрым, немного взъерошенным, с манерой говорить чуть быстрее, чем собеседник успевает слушать. Пока ехали в машине, он не задавал лишних вопросов. Только один раз, на светофоре, сказал:
— Ты нормально?
— Нормально, — ответила Марина. — Разбираюсь с жизнью.
— Понял. Не спрашиваю.
Хозяйкой квартиры оказалась Нина Аркадьевна — маленькая, острая, лет семидесяти, в очках на цепочке и с выражением лица человека, который видел всякое и удивляться давно перестал. Она встретила их в прихожей, провела по квартире деловым шагом, объяснила про счётчики, про соседей снизу, которые «тихие, но по средам играют на пианино — это надо принять».
— Вы надолго? — спросила она Марину напрямую.
— Пока не знаю точно. Минимум год.
— Год — это хорошо. Я не люблю, когда туда-сюда. — Нина Аркадьевна посмотрела на неё поверх очков. — Вы одна будете жить?
— Одна.
— Ещё лучше. Подписываем?
Договор был чистый. Месяц уведомления, никаких странных пунктов, никаких оговорок про «право хозяина заходить». Марина подписала не торгуясь.
В четверг вечером Андрей пришёл домой раньше обычного. Марина это почувствовала ещё до того, как услышала ключ в замке — по какому-то внутреннему сигналу, который за семь лет выработался сам собой. Она сидела за столом с ноутбуком, закрыла вкладку с сайтом юридической консультации и открыла таблицу с рабочим проектом.
Андрей разделся, прошёл на кухню, поставил чайник. Потом вернулся и сел напротив. Без телефона, без телевизора. Просто сел и посмотрел на неё.
— Марин, нам надо поговорить.
Она подняла глаза от экрана.
— Я слушаю.
— Мне кажется, ты что-то скрываешь. — Он говорил ровно, без крика. Это было непривычно. — Я не знаю что. Но что-то происходит, и ты мне не говоришь.
Марина закрыла ноутбук. Посмотрела на него. На этого человека, с которым прожила семь лет, который умел быть добрым — редко, вспышками, но умел. И который при этом умел делать так, чтобы она чувствовала себя виноватой за собственное существование.
— Ты прав, — сказала она.
Он не ожидал этого ответа. Чуть выпрямился.
— Я подала заявление на развод, — произнесла Марина. — В понедельник. Ты получишь уведомление на следующей неделе.
Тишина растянулась на несколько секунд. Андрей смотрел на неё так, будто она сказала что-то на незнакомом языке.
— Что?
— Развод, Андрей. Я хочу развода.
— Ты... — он встал, прошёлся по кухне, остановился у окна. — Ты серьёзно сейчас?
— Абсолютно.
— Из-за чего?! Из-за того, что я иногда повышаю голос?!
— Не только, — сказала она спокойно. — Из-за семи лет, в которые я объясняла тебе, что мне нужно, и ничего не менялось. Это не упрёк. Это просто факт.
Он снова сел. Андрей в такие моменты становился меньше — физически, кажется, уменьшался в размерах. Куда-то уходил весь объём, вся громкость.
— Квартира, — сказал он наконец. — Ты думала про квартиру?
— Да. Юрист объяснил варианты.
— Юрист. — Он произнёс это слово как-то горько. — Значит, давно готовилась.
— Да.
Он помолчал долго. За окном прошла машина, потом другая. Где-то в соседней квартире включили музыку — негромко, почти неслышно.
— Мама знает? — спросил он.
— Нет.
— Она с ума сойдёт.
— Это не мои обстоятельства больше, Андрей.
Он посмотрел на неё — долго, как смотрят на что-то, что уже потеряли, но ещё не совсем поняли это.
— Ты уже нашла, где жить?
— Да.
— Когда уйдёшь?
— В субботу.
Он кивнул. Встал, вышел из кухни. Марина слышала, как он ходит по комнате, как открывает шкаф, закрывает. Потом всё стихло.
Она сидела за столом и ждала — сама не зная чего. Скандала? Слёз? Но Андрей больше не вышел.
В субботу утром Марина собрала два чемодана и большую сумку. Намеренно взяла немного — только своё, только то, что было её до этой квартиры и останется её после. Документы, одежда, несколько книг, мамина фотография с рамкой.
Андрей не спал — она слышала, что он не спал. Но из спальни не вышел.
Лёша приехал с машиной в десять. Помог вынести чемоданы, не сказал ни слова лишнего. Только у подъезда, когда она в последний раз посмотрела на окна своей бывшей квартиры, тихо произнёс:
— Ты молодец.
— Посмотрим, — ответила Марина.
Она действительно не знала ещё — молодец или нет. Впереди был суд, раздел, разговоры с Тамарой Викентьевной, которая обязательно позвонит и скажет всё, что думает. Впереди была пустая однушка на Петроградской с пианино у соседей снизу по средам. Впереди было много всего.
Но когда машина выехала со двора и знакомый дом исчез в зеркале заднего вида, Марина почувствовала нечто простое и неожиданно сильное.
Воздух. Просто воздух.
Она открыла окно и первый раз за долгое время не думала ни о чём — ни об Андрее, ни о документах, ни о Вадиме с его странной квартирой. Просто смотрела на город, который проносился мимо, и думала, что Петроградская — это хорошо. Там она ещё не была ничьей женой.
Там она была просто собой.
Три месяца спустя
Нина Аркадьевна оказалась права насчёт пианино. Каждую среду в половине восьмого сосед снизу — оказался молодой парень, студент консерватории — начинал играть что-то негромкое, лиричное. Марина сначала морщилась, потом привыкла, потом поймала себя на том, что ждёт среды.
Суд прошёл быстро. Андрей не скандалил — видимо, Тамара Викентьевна всё-таки сказала ему что-то правильное, хотя это было сложно представить. Машину поделили деньгами, ипотеку переоформили. Сергей Борисович остался доволен результатом и сказал: «Чисто сработали».
Тамара Викентьевна позвонила один раз. Говорила двадцать минут. Марина слушала, не перебивала, в конце сказала: «Я вас понимаю. Всего доброго». Больше свекровь не звонила.
Зоя извинилась за историю с Вадимом — долго, подробно, с объяснениями. Марина её простила. Не потому что забыла, а потому что злиться было неинтересно.
Про Вадима она узнала случайно, через месяц: он действительно звонил Андрею в тот же вечер, когда она отказалась от квартиры. О чём говорили — неизвестно. Да и неважно уже.
В однушке на Петроградской Марина повесила мамину фотографию, купила большой фикус и поставила его у окна. По утрам пила кофе и смотрела, как во дворе гуляют собаки. По вечерам работала — взяла дополнительный проект, интересный.
Однажды вечером ей написал Лёша Громов: «Как там Петроградская?»
Она ответила: «Хорошо. Тихо. Пианино по средам».
Он прислал смеющийся смайл и больше ничего. Но через неделю позвонил и позвал на выставку фотографий — «просто так, если хочешь». Она подумала секунды три и сказала: «Хочу».
Выставка оказалась скучноватой. Зато кофейня рядом — нет.
Марина ехала домой в метро и думала, что жизнь — странная штука. Не добрая и не злая. Просто движется вперёд, если не держаться за то, что уже закончилось.
Дома её ждал фикус, тишина и среда завтра.