Новость, которая перевернула весь мой мир, принесла Оксана, запыхавшаяся и сияющая, словно поймала само солнце.
— Оль! Коля приезжает! На каникулы! Мама получила письмо!
Сердце в груди сделало что-то невозможное: то ли замерло, то ли рванулось вперёд, опережая время. Приезжает! Сюда, в нашу заснеженную Суерку. Не через полгода, не «когда-нибудь», а вот-вот. Через целую неделю. Всё внутри зазвенело от счастья, такого острого, что было почти страшно. И тут же налетела паника: что надеть? что сказать? как выглядеть? Целая неделя ожидания казалась вечностью, которую нужно было как-то пережить.
Но жизнь моя не терпела пустоты. На носу были новогодние утренники. И в этом году у меня был особый, звездный час. Я выступала на школьном новогоднем празднике с сольным номером. Я была балериной!
В советское время все мальчишки поголовно хотели стать космонавтами, а девчонки — балеринами. Я долго металась: и в космос страсть как хотелось, и на пуантах постоять. Но так как в космонавты брали только взрослых тётенек в строгих комбинезонах, я решила: до взрослости успею вкусить балетной славы. Тем более, казалось, сама судьба мне благоволила.
Танцевать я обожала всегда. Могла часами, затаив дыхание, смотреть чёрно-белый балет по телевизору, где невесомые тени в пачках парили над сценой. И я повторяла движения — у зеркала, у печки, просто посреди комнаты. Руки вверх, голова набок, на цыпочки… И вдруг оказалось, что у меня это получается хорошо. Как-то сама собой, просто от многочисленных просмотров, я выучила всю партию маленьких лебедей. Все эти «плие», «батманы» и арабески были для меня не заумными словами, а естественным языком тела. Оставалось дело за малым — добыть главный атрибут - балетную пачку.
Я засыпала маму просьбами, мольбами, рисунками. И мама, волшебница, в годы тотального дефицита совершила чудо. Где-то, у какой-то заезжей спекулянтки, она купила отрез воздушного, струящегося жёлтого шифона. Цвет был не классический белый, а солнечный, как цыплёнок. Мне он нравился ещё больше. Маечку и юбочку она сшила за вечер. Но юбка висела, как обычная пышная юбка. А должна была стоять, торчать, как ромашка!
— Надо накрахмалить, — решила мама и принялась за варку крахмала.
Юбка после этой процедуры стала жёсткой, как картон, и стояла колом, но это было не то. Это был кулек, а не пачка. И тогда за дело взялся отец, мастер на все руки. Он исчез в сарае и вернулся с кольцом из гибкой, но упругой стальной проволоки. Пришил его к поясу, а сверху — слои шифона. И — о чудо! Конструкция, спрятанная под лёгкой тканью, превратила простую юбку в настоящую, пышную, воздушную пачку! Счастью моему не было предела. Я кружилась по дому, задевая углы своим «крылом», и чувствовала себя принцессой Одеттой из «Лебединого озера».
Моя слава не ограничилась стенами дома. Мама, которая сама пела и читала стихи в нашем сельском клубе, взяла меня с собой на выступление агитбригады. Моя мечта сбылась с лихвой! Я выходила на сцену, на дощатые подмостки, пахнущие краской и пылью, и под разудалый, немного грубоватый наигрыш баяниста. Он играл «Маленьких лебедей» с каким-то разухабистым, залихватским настроем, что зрители сами пытались танцевать. Я порхала, вертелась, вставала на пальчики в своих жёлтых сандаликах. Взрослые — трактористы, доярки, библиотекари — ахали, умилялись и кричали «Браво!» и «На бис!». Для них я была чудом, солнечным зайчиком, прилетевшим с большого экрана в их суровую жизнь.
Я стала настоящей гастролёршей. Мамина агитбригада ездила по колхозным фермам, и я танцевала в «красных уголках» — тесных, прокуренных комнатках, где от стены до стены толпились доярки в грубых фуфайках, пахнущие навозом, сеном и морозом. А я старалась изо всех сил. Люди улыбались мне усталыми, добрыми лицами, а после угощали тёплыми домашними лепёшками. «Молодец, девочка, — говорили они, вздыхая. — Я вот в твои годы тоже такой лёгкой была… И тоже балет любила». Я смотрела на их огромные, усталые руки, на ватные штаны и кирзовые сапоги и мысленно пыталась представить их в пачках. Получалось смешно и почему-то очень грустно. Но я им об этом, конечно, не говорила.
И вот приблизился главный день — школьный новогодний бал. Весь декабрь я жила в предвкушении этого триумфа. И — о ужас! — в самый ответственный день мама, которая всегда помогала мне собираться, была на работе. «Костюм лежит на моей кровати, сандалики — под стулом», — наказала она с утра.
Я, дрожа от нетерпения, нашла пачку. Она лежала, как облако. А сандаликов под стулом не было. Ни под одним. Я перерыла весь дом — под кроватями, в шкафах, в сундуке с зимними вещами. Их след простыл. Паника начала подбираться к горлу. Без сандалий — я не балерина. Без сандалий не встать на пальчики! И тут мой взгляд упал на мои домашние тапочки. Жёлтые, пушистые, мягкие. Почти в тон пачке. Гениальная, спасительная мысль осенила меня: а что, если?.. Они же жёлтые! Никто и не заметит!
Я гордо вышагивала в школу, неся в руках свёрток с пачкой и тапочками-цыплятами. Переоделась за сценой, глядя на других девочек в костюмах снежинок и лисичек с завистью — у них всё было нормально, они в туфлях. Но я убеждала себя: я — звезда, я особенная. И вот — выход.
Грянула знакомая мелодия из колонок магнитофона. Я выпорхнула на сцену, улыбаясь во весь рот… и на первом же шаге поняла всю чудовищность своей ошибки. Тапочки были мягкими, предательски мягкими. В них нельзя было толком оттолкнуться, в них нога тонула, как в трясине. Попытка встать на «пальчики» обернулась жалким провалом. Я была не лебедем, не бабочкой, а цыплёнком. Неуклюжим, пушистым цыплёнком, который забыл, как ходить.
От ужаса и растерянности из головы вылетели все заученные движения. Вместо грациозных па я засеменила по сцене мелкими, суетливыми шажками, бестолково размахивая руками. Сначала в зале воцарилось недоуменное молчание. Потом послышался сдержанный смешок. Потом — ещё один. И вот уже над моей головой раскатился дружный, оглушительный хохот. Не добрый, как у доярок, а злой, детский, беспощадный. Смеялся весь зал — от первоклашек до восьмиклассников. Я металась по сцене, пытаясь хоть как-то спасти положение, и с каждым движением делала только хуже.
И тогда случился апофеоз того выступления. В самый трагический момент, когда я, пытаясь сделать прыжок, приземлилась на всю стопу, из-под шифоновой юбки с противным скрежетом вылезла и упала на пол папина проволочная конструкция — кринолин. Он лежал посередине сцены, жалкий, гнутый обруч, разоблачая всю мою «профессиональную» подготовку. Зал взревел. Смех стал уже истерическим. Со сцены я услышала визгливый голос Машки: «Олька-цыпа! Юбка-то у неё на обручах, как у бабкиной юбки!»
Больше я не могла терпеть ни секунды. Слёзы хлынули ручьём, заливая всё лицо. Я, не глядя по сторонам, бросилась со сцены, споткнувшись о злосчастный обруч, и побежала прочь, в тёмный, холодный школьный коридор, унося на себе позор, смех и обломки своей балетной карьеры. Где-то там, в зале, продолжал играть весёлый новогодний мотив, и слышались аплодисменты следующему номеру. А я, прижавшись лбом к ледяному стеклу окна в раздевалке, плакала навзрыд. Всё было кончено. Не только выступление. Всё. Балерина Оля умерла, не успев родиться по-настоящему. И самое страшное было думать о том, что через несколько дней приедет Коля. И кто-то обязательно расскажет ему про «цыплёнка в тапочках» и юбку на обруче. От этой мысли хотелось провалиться сквозь землю и никогда не появляться.
***
Стыд от провала был таким густым и липким, что я три дня не выходила из дома, притворяясь больной. Мысль о том, что Коля вот-вот приедет и всё узнает, казалась концом света. Я представляла, как он услышит эту историю от Оксаны или, что хуже, от какого-нибудь злорадствующего одноклассника, и на его лице появится снисходительная усмешка «городского», который видит, как деревенские дурачатся.
И вот он приехал. Я увидела его из окна — он выходил из «уазика» у дома тёти Любы, тот же кожаный чемодан в руке, но в глазах что-то изменилось — больше уверенности, взрослости. Встреча была неизбежна.
Мы столкнулись на следующий день у колонки. Я, красная как рак, пыталась набрать воду, делая вид, что сосредоточена на струе. Он подошёл.
— Привет, Оля.
— Привет, — пробормотала я, глядя на свои валенки.
Наступила неловкая пауза. Я знала, что он знает. Чувствовала это кожей.
— Слушай, — начал он, и в его голосе не было ни капли насмешки. — Мне Оксана про твоё выступление рассказала.
Вот оно. Я зажмурилась, готовясь к удару.
— Говорит, костюм у тебя был — загляденье. Папа, значит, конструкцию специальную смастерил? Из проволоки?
Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.
— Это же круто! — искренне восхитился он. — Настоящий инженерный подход. И цвет — жёлтый, не как у всех. Это смело.
Я подняла на него глаза, не веря.
— А тапочки… — выдавила я.
— Тапочки — это гениально, — сказал он серьёзно, но в уголках его глаз заплясали весёлые искорки. — Стратегическая ошибка, да. Но знаешь, что я думаю? Любой, кто вышел на сцену один, перед всей школой, — уже молодец. Даже если в тапочках. Большинство бы просто струсило. А ты вышла.
Я снова кивнула, ошеломлённая таким поворотом. Он не смеялся, а анализировал. Он видел не мой позор, а… детали. Мои усилия, смелость.
— В следующий раз сандалии не потеряй, — улыбнулся он, и эта улыбка была тёплой, ободряющей, без единой тени высокомерия. — А пачку береги. Она классная.
И всё. Груз, давивший на сердце все эти дни, растаял, как иней на солнце. Он не посмеялся, а понял. Он был за меня. Это чувство было таким тёплым и новым, что все неприятности тут же отошли на второй план. Потому что впереди были новогодние каникулы! Целых десять дней, и он — здесь!
Каникулы пролетели в вихре общих забав. Мы все вместе — я, Светка, Наташка, Рита, Оксана и Коля — гоняли с ледяных гор на озере, играли в «войнушку» в снежных крепостях, пили чай с вареньем у кого-нибудь дома, слушая, как завывает вьюга за окном. И Коля был своим — смеялся громко, кидал снежки метко, рассказывал про город, но без зазнайства, и так же с интересом слушал наши деревенские байки.
А кульминацией этого зимнего волшебства стало Рождество. В нашем советском детстве о Боге говорили шепотом, если говорили вообще. Но в деревне некоторые старые, как мир, традиции жили своей собственной, неподвластной идеологии жизнью. И одна из них — колядование.
Мы готовились к нему серьезно. Вечером шестого января, когда синий зимний сумрак уже окутал Суерку, мы собрались у нас дома.
— Костюмы! — скомандовала Наташка, наш главный режиссёр.
Костюмов в прямом смысле не было. Была фантазия. Мы вымазали себе щёки углём из печки, сделав «боевой раскрас». Коля, к нашему восторгу, с энтузиазмом измазался углём, превратившись в самого грозного «ряженого». Из старых простыней и маминых платков соорудили что-то вроде плащей. Светка принесла картонную маску козлика, вырезанную по рисунку из «Мурзилки». Я нацепила на голову венок из мишуры. Мы были страшными, смешными и безумно довольными.
— Главное — мешок! — сказала Рита, вручая Колю большой холщовый мешок из-под картошки. — Ты, как самый высокий и сильный, несешь добычу.
— А песни? — спросил Коля. — Я ж колядок не знаю.
— Ничего, научим! Самая простая: «Коляда, коляда, отворяй ворота!»
И вот наша развесёлая, шумная ватага высыпала на пустынную, засыпанную снегом улицу.
Зимний вечер в Суерке. В селе замирает жизнь. Тихо. Даже лая собак не слышно. Мороз довольно сильный. Без теплой одежды, как говорится, делать нечего. Хорошо, если есть, старый добрый дедовский кожушок, задубевший, повидавший виды, лохматой овчиной внутрь. Первые звезды зажигаются на небосводе. Воздух чистый и холодный, с примесью аромата дыма из труб, здесь и там поднимающегося вверх – высоко-высоко! Синие тени становятся всё длиннее, неся за собой сумрак и ночной ледяной холод. На дороге – ни души. Ни пешего, ни на санях, ни на машине.
Мы подошли к первому дому — к старенькой тёте Мане, которая всегда с радостью принимала колядующих с гостинцами.
Наташка, как самая бойкая, громко постучала в сени. Дверь открылась, и в прямоугольнике жёлтого света возникла улыбающееся, морщинистое лицо.
— Коляда-коляда! — хором, сбиваясь и фальшивя, завели мы. — Отворяй ворота!
И, толкая друг друга, мы затараторили:
— Коляда-коляда, отворяй ворота1 Открывай сундуки, доставай пироги! Не подашь пирога – мы корову за рога, а хозяина за нос и на мороз! Здравствуйте, хозяин с хозяюшкой! С Рождеством вас, с Христовым праздничком! Шире двери открывайте, коляду скорей впускайте! А изволите впустить — не забудьте угостить!
Тётя Маня засмеялась беззубым ртом. Рядом с ней стоял довольный дед Фёдор.
— Ай да колядовщики! Заходите, красавцы, погрейтесь!
Мы ввалились в сени, а потом и в избу. И вот он, всегдашний, завораживающий миг перехода. С морозной, звёздной тишины — в тепло, уют и быт. В доме пахло свежеиспечённым хлебом, сушёной мятой и теплом от русской печи, которая гудела умиротворяюще. Полы были чисто вымыты, на окнах — ситцевые занавески в цветочек, на подоконниках — горшки с геранью, даже зимой выдающая алые звёздочки цветов. На стенах — коврики с оленями. Сразу видно — живут люди ладно, с любовью. Это было тепло не только для тела, но и для души.
— Молодцы, молодцы, — приговаривала тётя Маня, пока мы, смущённые внезапной тишиной, топтались у порога. Она насыпала в наш мешок горсть домашнего печенья-«хвороста». — На, детки, на здоровье. Идите с Богом!
— Спасибо! — прощебетали мы и, толкаясь, выбежали обратно на холод, унося с собой запах тепла и доброты.
Не все дома были такими радушными. Про некоторые знали заранее: «К Семёну Степанычу не ходите — собаку злую спустит!» или «Тётка Нюра дверь не откроет, только обругает». Эти дома мы обходили стороной, с суеверным страхом поглядывая на тёмные окна. Деревня жила своей картой гостеприимства и скупости.
Мы шли от избы к избе, и наш мешок у Коли на плече становился всё тяжелее. Туда летели не конфеты, а самое дорогое, что могли дать хозяева: пирожки с капустой, сушёные яблочные пастилки, а чаще всего — пряники тёмные, душистые. А ещё сырчики - замороженные сладкие творожные шарики, обсыпанные сахарной пудрой. Они были твёрдыми, как камешки, и невероятно вкусными. В мешке всё перемешивалось: крошки от пряников прилипали к сырчикам, сахарная пудра просыпалась на пирожки. От этого смешанного запаха домашней выпечки, творога и снега кружилась голова. Это был запах праздника, щедрости родного села.
— Коляда, коляда, отворяй ворота! — уже более уверенно орали мы под окнами следующего дома, где в окне мелькнул огонёк и силуэт, подошедший посмотреть на шум.
Иногда нас приглашали внутрь, иногда просто выносили угощение на порог. Взрослые улыбались нашим размалёванным рожам, нашим простеньким, выученным кое-как колядкам. Для них, может, это была тонкая нить, связывающая их с их же детством, с чем-то глубоким и забытым. А для нас это была чистая радость. Не ради добычи, а ради этого чувства — что ты часть чего-то большого, весёлого, таинственного, что ты приносишь в эти освещённые окна кусочек ожившей сказки.
Обойдя всю нашу улицу и половину соседней, промёрзшие, но счастливые, мы собрались в доме Оксаны. Коля с грохотом опустил мешок на пол.
— Ну что, делёж! — провозгласила Оксана.
Мы уселись вокруг, и начался священный ритуал. Всё вывалили на расстеленный платок. Пироги, печенье, пряники, сырчики, несколько заветных карамелек «Дюшес». Всё делили строго поровну, ссорясь и мирясь: «Мне этот пряник, он с глазурью!», «А мне вот этот сырок, он самый большой!» Коля, смеясь, раздавал «добычу», как настоящий атаман.
Потом, набив карманы и рот сладким творогом, мы разбежались по домам. Я шла рядом с Колей, который вызвался проводить меня с сестрой, чувствуя, как щёки горят от мороза и смеха, а во рту тает холодный, сладкий сырок.
— Весело? — спросила я.
— А то! — ответил он, и его глаза в свете звёзд блестели так же, как у нас, деревенских. — У нас в городе такого нет.
И в этот момент я поняла, что никакой провал на сцене не важен. Важно вот это: морозная ночь, общий смех, полные карманы пряников и его спокойное, тёплое присутствие рядом. Зима, Рождество, детство — они были совершенны. И Коля был теперь частью этого совершенства.
Меня зовут Ольга Усачева - это 20 глава моего романа "Детство в деревне"
Как найти и прочитать все мои книги смотрите здесь