Ветер гнал по дороге пыль, смешивал её с дымом и пеплом — словно сама земля стонала под тяжестью войны. Денис Давыдов сидел на коне, вглядываясь в даль, где смутно проступали очертания леса. В груди теснилось знакомое чувство: смесь тревоги и азарта, что всегда охватывала его перед боем. Он знал — впереди новые испытания, новые решения, от которых зависели судьбы многих.
Двадцатого числа поутру пришло известие от дежурного генерала: неприятель отступает из Малоярославца, движется на Гжать и Смоленск. Давыдов хмуро кивнул, будто ожидал этого. Да, внезапное умножение неприятельских отрядов и обозов между Вязьмой и Юхновом давно говорило о скором отступлении всей армии. Но тронуться с места он не мог — пока светлейший не отрядил всю лёгкую конницу наперерез неприятельским колоннам, идущим к Вязьме.
«Эх, кабы уважили мои представления об умножении лёгких войск ещё с начала занятия Тарутина, — думал Давыдов, — не пришлось бы теперь отбиваться почти до Юхнова». Но исправлять прошлое было поздно. Следовало пользоваться настоящим.
Он отдал приказ Бельскому поспешнее двинуться в Знаменское. Вечером того же дня они соединились в назначенном месте. Давыдов окинул взглядом своих людей — усталых, но готовых к новому походу. В глазах казаков светилась та самая искорка, что не раз выручала в бою: готовность идти до конца, вера в своего командира.
На рассвете двадцать первого числа Давыдов оставил поголовное ополчение на месте. Присоединив регулярную пехоту к партии, он выступил по Дорогобужской дороге на село Никольское. Большой привал в селе дал людям передышку, но ненадолго. Вскоре колонна вновь двинулась вперёд.
Путь лежал между отрядами двух генерал‑адъютантов: графа Ожаровского и графа Орлова‑Денисова. Давыдов усмехнулся, вспомнив их посланников. Граф Ожаровский прислал гвардии ротмистра Палицына, дабы выведать, нельзя ли «прибрать» Давыдова к рукам. А граф Орлов‑Денисов ещё от 19‑го числа отрядил офицера с приказом поступить под его начальство, если нет повеления от светлейшего после 20‑го октября.
Денис Давыдов не был новичком в военной игре. Звание партизана не освобождало от чинопослушания, но позволяло и некоторой хитрости. Он ловко воспользовался разновременным приездом посланников: первому объявил о невозможности служить под началом графа Ожаровского — мол, уже получил повеление от графа Орлова‑Денисова. Второго уверил, что уже поступил под начальство графа Ожаровского и идёт к Смоленской дороге.
Но Давыдов не собирался мириться с положением пешки в чужой игре. Он написал письмо генералу Коновницыну, прося довести до сведения светлейшего свою тревогу:
«Имев счастие заслужить в течение шестинедельного моего действия особенное его светлости внимание, мне чрезмерно больно, при всём уважении моём к графу Орлову‑Денисову и к графу Ожаровскому, поступить в начальство того или другого, получив сам уже некоторый навык к партизанской войне. Вижу, что в то же время поручают команды людям, хотя по многим отношениям достойным, но совершенным школьникам в сем роде действия».
В письме он изложил и свои мысли о том, что партии нужно множить, а не сосредоточивать — так будет выгоднее в нынешних обстоятельствах. Урядника Крючкова с пятью казаками он отправил в главную квартиру около Вязьмы, приказав искать его к 23‑му числу около села Гаврикова.
Ночь на 21‑е число партия Давыдова провела в лесу за шесть вёрст от Смоленской дороги. Огни не зажигали — скрывались тщательно. За два часа до рассвета двинулись на Ловитву. Не доходя трёх вёрст до большой дороги, начали встречать обозы и мародёров. Казаки били и рубили без сопротивления — неприятель был застигнут врасплох.
А когда достигли села Рыбков, глазам открылась картина настоящего хаоса. Фуры, телеги, кареты, толпы солдат, офицеров, денщиков — всё смешалось в беспорядочной толпе. Давыдов заранее предупредил казаков: не брать пленных, а «катить головнёю» по дороге. И те не подвели.
Крики отчаяния смешивались с голосом ободряющих, треском взлетающих на воздух артиллерийских палубов и громогласным «ура» казаков. Свалка продолжалась до появления французской кавалерии, а за ней и гвардии. Давыдов подал сигнал — партия отхлынула от дороги, начала строиться.
Гвардия Наполеона, посреди которой находился сам император, продвигалась вперёд. Часть кавалерии бросилась в атаку, намереваясь отогнать русских. Давыдов усмехнулся: бой был не по силам, но страшно хотелось «погарцевать вокруг его императорского и королевского величества», отдать прощальный поклон за посещение. Свидание вышло недолгим — умножение кавалерии заставило оставить большую дорогу. Но за это время Давыдов успел взять в плен сто восемьдесят человек и двух офицеров. До самого вечера его казаки «конвоировали» императора французов с приличной почестью.
23‑го числа, перейдя речку Осму, Давыдов предпринял поиск на Славково. Там снова столкнулись со старой гвардией. Внезапное появление русских вызвало сумятицу: французы бросились к ружьям, даже честь сделали — постреляли из орудий. Перестрелка шла до вечера, потерь с нашей стороны почти не было.
Вечером подошли эскадроны неприятельской кавалерии — но сражаться не собирались. Сделав несколько движений колоннами, выслали фланкеров и остановились. Русские забрали нескольких из них и отошли в Гаврюково. В итоге взяли сто сорок шесть фуражиров, трёх офицеров и семь провиантских фур. Добыча невелика, но важен был сам факт: нападение Наполеона на наш авангард, задуманное в тайне, теперь стало невозможным. Завеса была сорвана — и Давыдов знал, что это только начало.
Он оглядел своих казаков — усталых, запылённых, но гордых. В глазах читалась та самая искра, что вела их через огонь и дым войны. Давыдов улыбнулся. Впереди ждали новые дороги, новые бои — но пока они вместе, победа будет за ними.
Долг, честь и суровая правда войны
Утро выдалось хмурым, словно предвещая нелёгкие дни. Денис Давыдов стоял у окна, перечитывая бумагу, что принёс гонец от генерала Коновницына. В строках приказа читалась решимость и надежда — ему дозволялось действовать отдельно, поспешно следовать к Смоленску. Сердце билось чаще: наконец‑то — свобода действий, возможность проявить себя в этой сумятице войны.
В голове эхом отдавались слова гонца о сражении при Вязьме, о партиях Сеславина и Фигнера, идущих следом, о Платове, напирающем на арьергард неприятеля с тыла. Всё это сливалось в единую картину — русская армия теснила врага, гнала его прочь с родной земли.
Но радость от приказа быстро сменилась тяжёлой заботой. Пехота, что шла с ним, — всего сто семьдесят семь рядовых да два унтер‑офицера — была измотана до предела. Давыдов понимал: тащить их за собой — значит обречь на верную гибель. Расставание вышло недолгим, но горьким. На дороге от Гаврюкова он отдал приказ отправить пехоту в Рославль, к начальнику ополчения Калужской губернии. Пусть там найдут отдых и поддержку — а ему предстояло идти дальше, навстречу новым испытаниям.
Встреча с Маслениковым
Ближе к вечеру, около Дорогобужа, к Давыдову явился странный гость — отставной подполковник Маслеников из Московского гренадерского полка. Одет он был как простой мужик: оборванный кафтан, лапти на ногах. Встреча с Храповицким, давним знакомым, вышла тёплой, дружеской. Вопросы сыпались один за другим — все о войне, о том, что творится вокруг.
Маслеников рассказывал о своём несчастье: как не успел выехать из села, как его захватили волны неприятельской армии, как ограбили до нитки. Голос его дрожал, когда он говорил о том, как выпросил у вяземского коменданта охранный лист — последнюю надежду на спасение хоть чего‑то из имущества.
Любопытство взяло верх — Давыдов и его товарищи попросили показать этот лист. И тут их ждало потрясение: в бумаге чёрным по белому было написано, что Маслеников освобождается от постоя и реквизиций за то, что добровольно взял на себя обязанность продовольствовать французские войска в Вязьме.
Подполковник, заметив их изумление, поспешил оправдаться: мол, это лишь уловка, чтобы спасти дом от разграбления, и он ни в чём не помогал французам. Сердца присутствующих готовы были поверить ему — ведь кто из нас не слаб, кто не цепляется за своё, когда беда стучится в дверь?
Маслеников пригласил их на завтрак и отправился в своё село, что лежало в трёх верстах от деревни, где остановился Давыдов.
Правда, обнажённая, как клинок
На рассвете тишину разорвали голоса. Более ста пятидесяти крестьян из окрестных сёл окружили избу Давыдова, пали к ногам, моля о справедливости. Их слова жгли, как раскалённое железо:
— Ты увидишь, кормилец, село его, ни один француз до него не дотронулся, потому что он с ними же грабил нас и посылал всё в Вязьму, — всех разорил; у нас ни синь‑пороха не осталось по его милости!
Гнев вскипел в груди Дениса Давыдова. Он велел просителям следовать за ним.
Село Масленикова встретило их тишиной и благополучием. Церковь, дома, избы — всё выглядело так, будто война обошла это место стороной. Ни следа разорения, ни признака беды. Сомнений больше не оставалось — крестьяне говорили правду.
Давыдов понимал: если оставить всё как есть, крестьяне сами возьмут закон в свои руки. А это могло привести к мятежу, к хаосу — тому, что в нынешних обстоятельствах стало бы гибелью для России. И он решился на шаг, который позже мог быть назван преступным, но сейчас казался единственно верным.
Суд и наказание
За завтраком товарищи Давыдова ели с аппетитом, а он сидел молча, не поднимая глаз на хозяина, чьи учтивости становились всё более навязчивыми. После трапезы Маслеников повёл их в комнату, явно подготовленную для оправдания: изломанная мебель, оборванные обои, пух на полу.
— Вот, — говорил он дрожащим голосом, — вот что эти злодеи французы наделали!
Давыдов не ответил. Тайным знаком он велел вестовому позвать просителей. Выйдя на улицу, будто бы для того, чтобы продолжить путь, он увидел толпу крестьян.
— Кто они такие? — спросил он, делая вид, что не знает.
Крестьяне заговорили разом, обличая Масленикова. Тот бледнел, пытался назвать их изменниками, но голос его дрожал.
— Глас божий — глас народа! — произнёс Давыдов твёрдо. — Ведите его к наказанию!
Двадцать ударов нагайкой — таков был приговор. Когда экзекуция завершилась, крестьяне начали требовать возвращения украденного. Давыдов оборвал их резко:
— Врешь! Этого быть не может. Вы знаете сами, что похищенное всё уже израсходовано французами — где его взять? Мы все потерпели от нашествия врагов, но что бог взял, то бог и даст. Ступайте по домам, будьте довольны, что разоритель ваш наказан, как никогда помещиков не наказывали, и чтобы я ни жалоб, ни шуму ни от одного из вас не слыхал. Ступайте!
Он сел на коня и уехал, оставив позади и село, и эту историю, и тяжёлые мысли.
Военные дела
Теперь — к делам военным. Около 24–25 числа отряды располагались так:
- Князь Яшвиль, командуя калужским ополчением, после встречи с дивизией Бараге‑Дильера в Ельне, шёл обратно в Рославль.
- Генерал‑лейтенант Шепелев с калужским ополчением, шестью орудиями и тремя казачьими полками стоял в Рославле.
- Отряд графа Орлова‑Денисова двигался от Вязьмы через Колпитку и Волочок к Соловьёвой переправе.
- Партия Давыдова следовала за ним — из Гаврюкова через Богородицкое и Дубовище к Смоленску.
- Отряд графа Ожаровского шёл от Юхнова и Знаменского через Балтутино в Вердебяки.
- Партии Фигнера и Сеславина двигались от Вязьмы к Смоленску, ближе к главным колоннам неприятеля.
- Отряд атамана Платова преследовал арьергард врага около Семлева.
- Отряд генерала Кутузова находился между Гжатью и Сычёвкой, направляясь к Николе‑Погорелову и Духовщине.
- Партия Ефимова шла тем же маршрутом, но ближе к неприятелю.
Давыдов пытался занять большую дорогу у села Рыбков, проводил поиск на Славково. Но граф Орлов‑Денисов опередил его. Усиленными переходами Давыдов догнал графа 25‑го числа в селе Богородицком — как раз в момент выступления к Соловьёвой переправе.
Явившись к Орлову‑Денисову с рапортом, Давыдов почувствовал настороженность в приёме. Граф явно не одобрял самостоятельности подполковника. Он предложил Давыдову идти вместе к Соловьёвой переправе, намекнув на возможные неудачи в случае отказа.
Но Давыдов твёрдо стоял на своём:
— Я помню лесистые места около Соловьёва и убеждён в бесполезности этого поиска. К тому же изнурение лошадей принуждает меня дать отдых моей партии, по крайней мере часа на четыре.
Граф усмехнулся:
— Желаю вам спокойно отдыхать! — и поскакал к своему отряду.
Давыдов остался один, глядя вслед уходящей колонне. Впереди был Смоленск, новые бои и новые испытания. Но он знал: пока в сердце живёт верность долгу и Отечеству, он выдержит всё.
Продолжение уже скоро...
Все части про Дениса Давыдова читайте в этой подборке: https://dzen.ru/suite/7746a24e-6538-48a0-a88f-d8efe06b85ae