Марина провела ладонью по потрескавшейся краске оконной рамы и почувствовала занозу. Мелкую, почти незаметную, но достаточно болезненную, чтобы напомнить: этот дом умирает. Медленно, но верно.
— Опять ковыряешься? — голос Андрея прозвучал из коридора устало и раздраженно. — Мы же договаривались, что сегодня поедем смотреть ту квартиру на Садовой.
— Поедем, — Марина облизала палец, пытаясь извлечь занозу. — Просто хотела проверить, может, это окно еще можно…
— Марин, прекрати! — Андрей вошел в комнату, и она увидела, как напряглись его плечи. — Сколько можно? Каждый раз одно и то же. «Может, еще можно». Ничего уже нельзя! Этот дом сгнил. Понимаешь? Сгнил!
Она отвернулась к окну. За ним виднелся старый сад — яблони, которые сажал еще дедушка, сломанная качель, на которой она каталась девочкой, покосившийся сарай, где бабушка хранила банки с вареньем.
— Здесь вся моя жизнь, — тихо сказала Марина. — Я здесь родилась. Здесь мама меня учила печь пироги на той кухне. Здесь…
— Здесь крыша протекает уже третий год, — перебил Андрей, и в его голосе прорвалось что-то острое. — Здесь электропроводка времен динозавров, которая может вспыхнуть в любой момент. Здесь стены отсырели так, что твоя аллергия не проходит месяцами. Здесь туалет на улице, и зимой ты бегаешь в минус двадцать, потому что твоя бабушка не считала нужным делать нормальные удобства!
Марина сжала кулаки. Слова мужа били точно в цель, и от этого становилось еще больнее.
— Мы можем его отремонтировать, — она повернулась к нему, и Андрей увидел в ее глазах ту упрямую решимость, которую уже знал наизусть. — Я получила премию. Можем начать с крыши, потом…
— Потом что? — он рассмеялся, но смех вышел горьким. — Марина, ты вообще понимаешь, во сколько обойдется ремонт этого… этого музея? Я посчитал. Новая крыша — это минимум полмиллиона. Электрика — еще триста. Сантехника, полы, стены… Мы на пенсии не накопим столько!
— Значит, будем делать постепенно, — она подняла подбородок. — По чуть-чуть. Сначала самое важное.
— Самое важное — это купить нормальное жилье! — Андрей провел рукой по лицу. — Мы уже четвертый год живем здесь. Четвертый год я каждые выходные что-то чиню, латаю, подпираю. И что? Стало лучше? Нет! Стало хуже, потому что дом разваливается быстрее, чем мы успеваем его ремонтировать!
— Это мое наследство, — Марина шагнула к нему. — Единственное, что осталось от бабушки. Она всю жизнь…
— Твоя бабушка умерла пять лет назад, — жестко сказал Андрей. — И она бы не хотела, чтобы ты гробила свое здоровье и наш брак ради четырех гнилых стен!
Тишина повисла между ними, тяжелая и липкая, как паутина на чердаке.
— Наш брак? — тихо переспросила Марина. — То есть ты хочешь сказать, что из-за дома…
— Я хочу сказать, что устал! — выдохнул Андрей, и она услышала в его голосе что-то новое — не злость, а усталость, глубокую, до костей. — Устал спорить. Устал чинить. Устал слышать про "бабушкины воспоминания", когда у нас нет денег на нормальный отпуск, потому что мы в очередной раз покупаем какие-то балки или трубы!
Марина почувствовала, как к горлу подступает ком. Она знала, что муж устал. Видела, как он приезжает после работы и вместо отдыха берет в руки молоток. Слышала, как он вздыхает по ночам, разглядывая квитанции за стройматериалы.
— Ты же знал, на что шел, — сказала она. — Когда мы женились, я сразу говорила, что не брошу этот дом.
— Я думал, что это романтика, — Андрей горько усмехнулся. — Думал, мы приведем его в порядок за год-два, и будем жить в уютном семейном гнезде. Но это не гнездо, Марин. Это… черная дыра, которая пожирает все — деньги, время, нервы.
— Значит, что ты предлагаешь? — она скрестила руки на груди. — Просто взять и бросить?
— Продать, — твердо сказал он. — Продать участок. Земля здесь дорогая, близко к центру. Купят под снос, под новое строительство. На эти деньги мы сделаем первый взнос за нормальную квартиру. С ремонтом, с горячей водой, с туалетом не на улице!
Марина почувствовала, как по спине пробежал холодок.
— Ты хочешь, чтобы я продала дом бабушки? — она медленно проговорила каждое слово. — Дом, где прошло мое детство? Где…
— Где сейчас живет плесень и крысы! — взорвался Андрей. — Очнись! Здесь нет ничего святого! Это просто старая, разваливающаяся хибара, которую давно пора было снести!
Удар пришелся точно в сердце. Марина почувствовала, как глаза наполняются слезами, но сдержалась. Не здесь. Не сейчас.
— Понятно, — ее голос прозвучал ровно и холодно. — Значит, для тебя это просто хибара.
— Марина, я не это имел…
— Нет-нет, все ясно, — она подняла руку, останавливая его. — Ты высказался предельно четко. Для тебя мои воспоминания, моя семейная история — это ничто. Просто куча гнилых досок.
— Я не говорил…
— Можешь не продолжать, — Марина развернулась к двери. — И можешь не ездить больше сюда по выходным. Раз это такая обуза — я справлюсь сама.
— Сама? — Андрей недоверчиво посмотрел на нее. — Ты вообще понимаешь, что говоришь? Ты не сможешь одна перекрыть крышу! Ты даже лестницу нормально не…
— Я. Справлюсь. Сама! — отчеканила она и вышла из комнаты.
Следующие три недели Андрей почти не видел жену. Она уезжала на дачу рано утром в субботу и возвращалась поздно вечером в воскресенье — грязная, уставшая, с новыми царапинами на руках.
Он пытался заговорить, но Марина отвечала односложно, избегая его взгляда. Ужинали молча. Спали, отвернувшись друг от друга.
Андрей злился. Злился на ее упрямство, на это проклятое наследство, на себя — за то, что сорвался тогда. Но отступать не собирался. Он дал себе слово: ни копейки, ни минуты больше на этот дом.
Однажды вечером, вернувшись с работы раньше обычного, он обнаружил на кухонном столе разложенные бумаги. Смета на стройматериалы, подчеркнутые красным цены, расчеты. Суммы были астрономическими для их бюджета.
Рядом лежала открытая шкатулка — та самая, бабушкина, с потертым бархатом внутри. Серебряные серьги с бирюзой, тонкое колечко с выцветшим камнем, старая брошь. Ничего особо ценного, но Андрей понял: Марина собиралась их продать.
Что-то сжалось в груди. Он представил, как она сидела здесь, перебирала эти украшения, которые бабушка берегла всю жизнь, и прикидывала, хватит ли денег хотя бы на несколько листов шифера.
Он захлопнул шкатулку и отодвинул бумаги. Нет. Это ее выбор. Ее дом, ее проблемы.
Но в воскресенье вечером, когда Марина вернулась, он не сдержался.
— Что с лицом? — спросил он, увидев свежую ссадину на ее щеке.
— Упала с лестницы, — коротко бросила она, проходя мимо. — Ничего страшного.
— Ничего страшного? — он пошел за ней в ванную. — Марина, ты могла шею свернуть!
— Не свернула, — она включила воду, начала стягивать грязную куртку. Андрей увидел разбитые костяшки на правой руке, темный синяк на запястье.
— Господи, что ты с собой делаешь? — он попытался взять ее за руку, но она отдернула.
— То, что нужно, — она посмотрела на него через зеркало, и в ее глазах он увидел такую усталость, что стало не по себе. — Ты же сказал — моя проблема. Вот я и решаю.
— Это безумие!
— Может быть, — она сняла куртку, и он увидел, что футболка под ней насквозь мокрая от пота. — Но это мое безумие.
Она закрыла дверь ванной у него перед носом.
Андрей стоял в коридоре, слушая шум воды, и чувствовал, как внутри что-то ломается. Он представил ее там, на старой покосившейся лестнице, с тяжелыми досками, одну, без страховки. Представил, как она падает, как ломает руку, ногу, или хуже…
Той ночью он не спал. Лежал и смотрел в потолок, слушая ровное дыхание жены. Она спала как убитая — так устала, что даже не переодевалась толком, просто рухнула в постель.
Утром, когда Марина начала собираться, он встал и молча надел старые джинсы и рабочую куртку.
— Что ты делаешь? — она остановилась в дверях, глядя на него с недоумением.
— Крышу одна ты не перекроешь, — сказал он, не глядя ей в глаза. — Это физически невозможно. Нужен второй человек, чтобы подавать листы, держать.
— Я не просила…
— Знаю, — он натянул ботинки. — И денег я не дам. И обещать не буду, что мы спасем этот дом. Но… я не могу смотреть, как ты убиваешься там одна.
Марина молчала. Он поднял на нее взгляд и увидел, что по ее щекам текут слезы. Тихие, беззвучные.
— Андрей…
— Поехали уже, — буркнул он, чувствуя, как собственное горло сжимается. — Пока светло.
Два месяца они работали вместе. Молча, упорно, через боль в спине и разбитые руки. Крыша, фундамент, проводка. Андрей больше не спорил, просто делал. А Марина работала рядом — такая же упрямая, такая же уставшая.
Они почти не разговаривали. Только по делу: "подай", "держи", "осторожно". Но что-то между ними изменилось. Андрей видел, как она надрывается, как сжимает зубы, поднимая тяжелый мешок с цементом. Видел синяки, ссадины, стертые в кровь ладони.
И однажды вечером, когда они пытались укрепить просевший угол фундамента, Марина вдруг выпрямилась, бросила лопату и закрыла лицо руками.
— Все, — глухо сказала она. — Хватит. Я больше не могу.
Андрей замер, опираясь на лом.
— Что?
— Ты был прав, — она подняла на него красные от слез глаза. — Это безумие. Мы можем вкладывать сюда годы, всю нашу жизнь, и все равно не победим. Этот дом… он слишком старый. Слишком разрушенный. Я… я просто не хотела признавать.
Андрей молча смотрел на нее. Он ждал этих слов два месяца. Мечтал услышать. Но сейчас, когда она произнесла их, победы не чувствовал. Только пустоту.
— Мне нужно было самой пройти через это, — продолжала Марина, вытирая грязной рукой щеки. — Понять, что я не справлюсь. Что никто не справится. Что некоторые вещи… некоторые вещи нельзя спасти, как бы ты ни любил их.
Он подошел и обнял ее. Она уткнулась ему в плечо и тихо заплакала — так, как не плакала все эти месяцы.
— Прости, — прошептала она. — Прости, что заставила тебя столько вытерпеть.
— Тише, — он гладил ее по спутанным волосам. — Все нормально.
— Ничего не нормально, — она всхлипнула. — Я чуть не разрушила наш брак из-за... из-за досок и гвоздей.
— Не из-за досок, — тихо сказал Андрей. — Из-за памяти. Из-за любви к бабушке. Я понимаю. Просто… я не мог больше смотреть, как ты страдаешь.
Они стояли посреди разрытого фундамента, грязные, уставшие, но впервые за месяцы — вместе.
На следующий день Марина выставила дом на продажу. Писала объявление, плакала. Андрей сидел рядом, держал ее за руку.
Покупатели нашлись не сразу. Только через два месяца приехала молодая пара — он строитель, она беременная, с горящими глазами.
— Мы снесем старое и построим новое, — сказал мужчина. — Но сад сохраним. Яблони красивые.
Марина кивнула, не в силах говорить.
Когда они подписывали документы, она в последний раз прошлась по комнатам. Провела рукой по стенам, постояла у окна, где когда-то сидела с бабушкой.
— Прощай, — прошептала она. — Спасибо за все.
Деньги положили на депозит. Начали искать квартиру. Но иногда, по ночам, Андрей просыпался и видел, что Марина лежит с открытыми глазами, глядя в темноту.
— О чем думаешь? — спрашивал он.
— О том, что я сделала правильный выбор, — говорила она. — Но это все равно больно.
— Знаю, — он притягивал ее ближе. — Но мы справились. Вместе.
И она прижималась к нему, засыпая на его плече, а он смотрел в окно и думал: некоторые битвы мы проигрываем, чтобы выиграть войну. Некоторые потери необходимы, чтобы сохранить главное.
А главное — это не стены. Это люди, которых ты любишь.
Вопросы для размышления:
- Если бы Андрей не пошел на компромисс и продолжал отказываться помогать, смогла бы Марина сама прийти к решению продать дом — или его участие в ремонте было необходимо, чтобы она поняла безнадежность ситуации?
- Марина говорит в конце, что сделала правильный выбор, но ей все равно больно. Существуют ли вообще "правильные решения" в ситуациях, где приходится выбирать между эмоциональной привязанностью и практичностью, или любой выбор неизбежно будет компромиссом с потерями?
Советую к прочтению: