Глава 21
Выйдя из офиса Игоря Михайловича, Соня поехала к родителям Бориса. Двери ей открыла свекровь и по ее виду поняла, что она все знает
– Проходи, Соня – сказала Юлия Анатольевна.
Соня скинула обувь и прошла в комнату. Она села в кресло и еще какое-то время молчала, потом вздохнув, спросила
– Вы знали?
Родители переглянулись, и у Юлии Анатольевны сжалось сердце
– Мы узнали о его второй семье за четыре дня до его смерти, случайно увидев его в ТЦ. Отец с ним поговорил и сказал ему, чтобы тот набрался храбрости и все рассказал тебе сам. Борис пообещал, но через три дня приехал к нам вечером и просил не торопить его, он никак не мог начать этот разговор с тобой, тогда Леонид Константинович ему ответил, что если до конца недели он не расскажет, то мы это сделаем сами. В этот же вечер он умер. Вот все, что мы знаем.
– А вы собирались мне об этом говорить?
– Мы обговаривали этот вопрос и сошлись на том, что тебе это знать не надо, на тебя и так много сваливалось.
– Понятно. И больше вы ни о чем не знаете?
– Больше ни о чем. А есть еще что-то?
- Есть.
И она поведала им о сказочной щедрости их сына второй семье. Соня видела по выражению лиц родителей, что они действительно об этом не знали.
– Оспорить это нельзя? –
- По большому счету мне не нужны эти деньги, но Борис сделал все, чтобы я даже не мечтала о них. Он все юридически грамотно оформил. Я пойду, очень устала.
– Соня, но ты же не запретишь Алешке бывать у нас? Мы любим внука и то, что делал Борис – это действие взрослого мужчины, мы знаем только одно, что он очень любил тебя.
– Я в этом теперь очень сомневаюсь. Думаю, и вы в эти сказки не верите. До свидания.
Узнав сегодня столько нового, ей нужно было время, чтобы всё уложить по полочкам. Соня постарела за этот вечер лет на десять. Каждая фраза, словно острый осколок, врезалась в сознание, разрывая привычную картину мира на части.
Она сидела в полутёмной гостиной, обхватив руками чашку давно остывшего чая. За окном мелькали огни проезжающих машин, но Соня не видела их — перед её глазами стояли картины, которые она отказывалась замечать все эти тринадцать лет.
Борис превзошёл в своих действиях сам себя. Всегда такой внимательный, заботливый, он мастерски выстраивал стену лжи, кирпич за кирпичом. А она, наивная, верила каждому его слову, каждой улыбке, каждому обещанию и признанию.
Тринадцать лет она не знала ничего о его второй семье. Тринадцать лет он жил двойной жизнью, умело балансируя между двумя домами, двумя женщинами, двумя реальностями. Как он успевал? Как умудрялся не оставлять следов? Как смотрел ей в глаза, целуя на прощание, зная, что через час будет обнимать другую?
Соня провела рукой по лицу, словно пытаясь стереть невидимую паутину обмана. В голове крутились обрывки воспоминаний: его частые командировки, «внеплановые» совещания, «срочные» дела. Теперь всё обретало смысл — горький, невыносимый смысл.
Она вспомнила, как год назад случайно наткнулась на забытый в пиджаке телефон. Тогда она не стала проверять входящие звонки — доверяла. Теперь понимала: это была не доверчивость, а слепота. Слепота, которую Борис старательно культивировал все эти годы.
Тринадцать лет… Целая жизнь, прожитая в иллюзии.
Соня поставила чашку на столик. Фарфор тихо звякнул, будто вторя её внутренним переживаниям. Нужно было что-то решать, но мысли путались, разбегались, как испуганные мыши. Куда идти? Что говорить? Как смотреть в глаза друзьям, которые все эти годы видели в Борисе идеального мужа?
За окном совсем стемнело. Город жил своей жизнью, не подозревая о трагедии одной отдельно взятой женщины. Где-то смеялись дети, где-то влюблённые шли в кино, где-то семьи собирались за ужином. А она сидела в пустой квартире, чувствуя, как рушится мир, который она считала незыблемым.
Телефон лежал на журнальном столике — молчаливый свидетель всех её радостей и горестей. Можно было позвонить подруге, матери... Но кто поймёт эту боль? Кто сможет объяснить, как жить дальше, зная, что всё, во что ты верила, оказалось ложью?
Соня встала, подошла к окну.
- Как он мог? — этот вопрос пульсировал в голове, но ответа не было. Были только факты: другая женщина, другой дом, другая жизнь. И она Соня, которая всё это время была лишь декорацией в чужой драме.
Часы пробили полночь. Новый день. Новая жизнь. Хотя пока это было трудно осознать. Соня закрыла глаза, пытаясь собраться с силами. Впереди были разговоры, объяснения, решения. Но сейчас ей нужно было просто пережить эту ночь. Ночь, когда она узнала правду.
И когда первые слёзы, наконец, пролились, Соня поняла: это только начало. Начало долгого пути к себе — той, которую она давно забыла за маской счастливой жены. Той, что предстоит заново научиться жить. Без Бориса. Без лжи. Без иллюзий. Ей захотелось узнать, кто эта женщина Екатерина Зорина.
Мысли крутились в голове, словно осы в разорённом гнезде. Екатерина Зорина… Имя звучало как музыка — мягкое, певучее, с едва уловимой ноткой таинственности. Но за этой мелодичностью скрывалась боль — тринадцать лет лжи, тринадцать лет украденных мгновений, тринадцать лет жизни, построенной на песке. Она начала с малого — с поиска в интернете. Ввела имя в поисковик, затаив дыхание. Экран высветил десятки профилей: Екатерина Зорина — дизайнер из Петербурга, Екатерина Зорина — преподаватель йоги в Москве, Екатерина Зорина — бухгалтер в провинциальном городке. Ни одна из них не подходила под образ, который рисовало её воображение. – Зачем тебе ее искать? – говорил внутренний голос. Ты хочешь посмотреть, насколько она лучше тебя?
— Нет. Просто… пытаюсь понять его.
– Понять можно, принять тебе будет сложно.
Ей нечего было добавить к этому, и она заплакала.
Успокоившись, все-таки решила – Я узна́ю, кто она такая, чем занимается, чем дышит и чем она могла так привлечь Бориса, что он так и не смог ее бросить.
От принятого решения ей стало легче, приняв душ, она зашла в детскую, посмотрела на сына, который спал как морская звездочка, укрыла его одеялом и тоже пошла спать. Сегодня она легла на свою половину и не стала гладить его подушку, ей не хотелось этого делать, немного полежав, она сбросила подушку на пол, и сама над собой засмеялась – Ну и пусть это смотрится по-детски, но мне так легче.