Катерина открыла дверь своей квартиры и замерла на пороге. Вместо привычного уютного запаха дома — теплого аромата выпечки и детского шампуня — в нос ударил резкий, вышибающий слезы дух хлорки и уксуса. В коридоре горел свет, хотя уходя утром, она точно его гасила. А с кухни доносился шум воды и звяканье посуды.
Первой мыслью было: «Нас ограбили». Но грабители не моют посуду.
Катерина медленно, как сквозь вату, прошла на кухню. У плиты, в её, Катеринином, любимом фартуке с лимонами, стояла Маргарита Олеговна. Свекровь яростно натирала дверцу холодильника тряпкой. Сам холодильник был распахнут настежь, а всё его содержимое перекочевало на стол. Продукты были рассортированы: одна кучка — явно на выброс, другая — выстроена по росту, как солдаты на плацу.
— Маргарита Олеговна... — голос Катерины дрогнул. — Как вы вошли?
Свекровь даже не обернулась. Она продолжала тереть пятно, которого там, скорее всего, и не было.
— Андрей дал ключи, — бросила она через плечо тоном, не терпящим возражений. — Я решила помочь. У тебя тут настоящий свинарник, Катерина. В холодильнике — просрочка. Крупы в банках не подписаны, жучки заведутся. А под раковиной я нашла плесень. Ты ведь ребенка растишь, а не в общежитии живешь.
Катерина ошарашенно смотрела на стол. Там, в черном мусорном мешке, лежали её продукты: начатая пачка творога, вчерашний суп в контейнере, баночка варенья, которую передала мама.
— Это не просрочка, — тихо сказала она. — Это наш ужин.
— Был ужин, стал мусор, — отрезала свекровь. — Не благодари.
Катерина развернулась и пошла в глубь квартиры. Ей казалось, что кто-то грязными сапогами прошелся по ней изнутри.
В спальне её ждал новый удар. Постельное белье, которое она меняла на прошлой неделе, было сорвано и скомканным комом валялось у стиральной машины. Кровать была застелена чужим — жестким, накрахмаленным, с аляпистыми розами. Свекровь привезла свое.
На прикроватной тумбочке лежала стопка белья. Катерина подошла ближе и почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Её трусы, бюстгальтеры, носки мужа — всё было перебрано, сложено по-новому, чужими руками. Кто-то рылся в её самом личном. Оценивал. Сортировал.
Но страшнее всего было в детской.
Игрушки трехлетней Евы были рассованы по безликим пластиковым коробкам. А посреди комнаты стоял еще один черный мешок. Катерина заглянула внутрь. Сломанная машинка, порванная книжка, треснувшая кукла... и Зайка. Плюшевый заяц, которого Ева не выпускала из рук с рождения. У него оторвалось ухо неделю назад, и Катерина всё не успевала пришить.
Теперь Зайка лежал в мусоре.
— Вы что наделали? — прошептала Катерина, выходя в коридор.
В ванной было не лучше. Аптечка была открыта. Все лекарства выстроены в ряд на стиральной машине. Свекровь провела ревизию и здесь.
На упаковке антидепрессантов, которые Катерина принимала последний месяц, лежала яркая закладка из салфетки. Маргарита Олеговна не просто нашла их. Она их пометила.
В этот момент входная дверь открылась. На пороге стоял Андрей с Евой. Он забрал дочь от соседки и, судя по всему, думал, что мать давно ушла.
Андрей улыбался, но улыбка сползла с его лица, когда он увидел жену. Катерина стояла в коридоре — неподвижная, с трясущимися руками.
— Ты дал ей ключи? — спросила она тихо. Но в этой тишине было больше угрозы, чем в крике.
Андрей виновато переступил с ноги на ногу.
— Кать, ну она попросила... Сказала, хочет сюрприз сделать. Помочь с уборкой, пока ты на работе. Я думал, тебе приятно будет. И думал, она уйдет до нашего прихода.
— Приятно? — Катерина шагнула к мужу. — Она перебрала мое нижнее белье. Она выбросила игрушки Евы. Она перестелила нашу постель. Она влезла в мою аптечку. Это по-твоему сюрприз? Это обыск, Андрей!
Маргарита Олеговна вышла из кухни, вытирая руки вафельным полотенцем. Вид у неё был боевой.
— Катерина, не устраивай сцену при ребенке, — ледяным тоном заявила она. — Я четыре часа тут мыла, драила, разгребала твои завалы. Спасибо можно было сказать. У тебя ребенок живет в грязи, а ты гордость показываешь.
— В грязи?! — Катерина задохнулась от возмущения.
— Именно, — кивнула свекровь. — Под раковиной — черная плесень. Посуда в шкафу — жирная, ты её плохо смываешь. В холодильнике — йогурт с прошлой недели. Это не бардак? А что тогда?
— Это моя квартира! — крикнула Катерина. — Мой холодильник! Мой йогурт! Даже если он трижды просроченный — это мой йогурт! Вы не имели права сюда входить без меня!
— Я мать Андрея! — повысила голос Маргарита Олеговна. — Я бабушка Евы! Я имею право знать, в каких условиях живет моя кровь! И если мать не справляется, я обязана вмешаться.
Катерина поняла, что спорить бесполезно. Разговор шел по кругу. Свекровь не слышала. Она чувствовала себя спасительницей.
— Хорошо, — сказала Катерина, стараясь успокоить дыхание. — Допустим, у меня грязно. Объясните мне тогда одну вещь: зачем вы пометили мои таблетки в ванной?
Молчание накрыло коридор плотно, как крышка. Андрей перевел растерянный взгляд на мать.
Маргарита Олеговна даже не смутилась. Она выпрямилась, как на суде.
— Я видела упаковку. Прочитала название. Посмотрела в интернете, — отчеканила она. — Это серьезные препараты. Побочные эффекты — сонливость, заторможенность, снижение реакции. И этот человек, — она ткнула пальцем в Катерину, — каждый день водит машину с моей внучкой на заднем сиденье.
Она повернулась к сыну:
— Ты знал, Андрей? Ты знал, что твоя жена принимает такие таблетки?
— Мам... — Андрей покраснел.
— Знал или нет? Отвечай!
— Знал, — тихо сказал он. — Ей врач выписал. После того... ну, как тяжело было.
— Тяжело! — фыркнула Маргарита Олеговна. — Всем тяжело. Я тебя одна растила с двадцати пяти лет, когда отец ушел. Работала на двух работах. И ничего — без таблеток справилась. Не раскисла. А она — нежная, видите ли. Не справляется. И при этом ребенок на ней. Ты головой думал?
Катерина чувствовала, как земля уходит из-под мыслей, а не из-под ног. Это было не просто вторжение. Это было уничтожение. Свекровь методично, по пунктам, доказывала её несостоятельность. Грязь. Плохая еда. Психическая неустойчивость. Опасность для ребенка.
И тут Катерину осенило.
Свекровь не просто убиралась. Она собирала досье.
— Маргарита Олеговна, — голос Катерины стал неожиданно твердым. — Вы фотографировали?
Свекровь замерла. На долю секунды в её глазах мелькнуло замешательство.
— Покажите мне ваш телефон, — потребовала Катерина.
— С какой стати? — резко бросила свекровь. — Это моя личная вещь!
— Потому что вы четыре часа были здесь одна. Вы перерыли каждый угол. Вы нашли таблетки и пометили их, чтобы не забыть название. Вы сложили «просрочку» на стол, как улики, а не выкинули сразу. Вы не помогали. Вы собирали компромат.
— Кать, ну хватит, — вмешался Андрей. — Ну что за паранойя, мам просто убралась...
— Андрей! — Катерина повернулась к мужу. — Попроси маму показать галерею в телефоне. Прямо сейчас. Если я неправа — я извинюсь. Встану на колени и извинюсь. Но пусть покажет.
Андрей посмотрел на жену. Увидел её острые скулы, туго сжатый рот, руки, которые никак не могли успокоиться. Потом посмотрел на мать. Маргарита Олеговна стояла, крепко прижимая к себе сумочку.
— Мам, — сказал Андрей. — Покажи.
— Я не обязана оправдываться перед этой истеричкой!
— Мам. Покажи телефон. Пожалуйста.
Свекровь поджала губы так, что они превратились в нитку. Но деваться было некуда. Она резко достала смартфон, разблокировала и протянула сыну.
Андрей начал листать.
Раз фотография. Два. Три.
На экране мелькали кадры их жизни, вывернутой наизнанку. Пятно плесени под раковиной — крупным планом. Жирная сковородка — с трех ракурсов. Йогурт с датой. Пыль на карнизе, до которой Катерина не доставала без стремянки. Разбросанные игрушки. Грязное белье в корзине.
И таблетки. Упаковка, название, дозировка. Всё четко, с датой и временем съемки.
Всего тридцать семь фотографий.
Андрей перестал листать. Он медленно поднял глаза на мать.
— Мам... Зачем?
Маргарита Олеговна поняла, что отступать некуда. Она расправила плечи и пошла в атаку.
— Затем, что кто-то должен думать о Еве! Ты — не думаешь. Ты на работе пропадаешь. А она, — кивок в сторону Катерины, — она ненадежная. Сегодня таблетки пьет, завтра забудет. А ребенок в грязи растет. Если что случится — кто будет виноват? Я! Потому что видела и молчала! Я бабушка! Я имею право защитить свою внучку!
— От кого? — спросила Катерина. — От родной матери?
— Если надо — да! От матери! Которая сама себя обслужить не может, не то что ребенка!
В этот момент дверь детской открылась. Вышла Ева. Она тащила за собой черный мусорный пакет, который был больше неё самой. Из пакета торчали порванные коробки.
Девочка плакала. Горько, безутешно.
— Мама... Тут Зайка... — всхлипывала она. — Бабушка Зайку в мусорку выкинула... Он же не сломатый... У него просто ушко потерялось...
Катерина бросилась к дочери. Вытащила из пакета плюшевого зайца. Он был старый, потертый, но самый любимый. Ева с ним спала, ела и гуляла.
— Вы выбросили её любимую игрушку, — сказала Катерина, прижимая к себе дочь. — Вы даже не спросили.
— Это грязная тряпка, рассадник микробов! — отрезала Маргарита Олеговна. — Я ей завтра нового куплю, красивого медведя.
Ева вдруг перестала плакать. Она вытерла кулачком щеку, прижала к себе одноухого зайца и посмотрела на бабушку исподлобья.
— Не хочу нового, — сказала она. Тихо, но так, что услышали все. — Хочу Зайку. Бабушка злая.
Два коротких слова — и в комнате что-то изменилось. Маргарита Олеговна вздрогнула. Против фотографий у неё были аргументы. Против таблеток — факты. Но против слов внучки аргументов не было.
Андрей стоял с телефоном матери в руке. Он посмотрел на плачущую дочь. На жену, которая тряслась от обиды. На мать, которая даже сейчас не чувствовала вины.
Он нажал на значок корзины.
— Что ты делаешь?! — закричала Маргарита Олеговна.
— Удаляю, — спокойно сказал Андрей. — Всё. Каждую фотографию.
Он очистил галерею. Зашел в «недавно удаленные» и очистил их тоже. Потом протянул телефон матери.
А следом протянул раскрытую ладонь.
— Ключи.
Маргарита Олеговна опешила.
— Что?
— Ключи от нашей квартиры. Отдай.
— Ты забираешь у матери ключи?! Из-за неё?! — она ткнула пальцем в Катерину. — Из-за этой неряхи?
— Нет, — сказал Андрей. — Из-за тридцати семи фотографий. Из-за зайца в мусорном пакете. И из-за того, что моя дочь только что назвала тебя злой. Ключи, мама.
Повисла долгая, тягучая пауза. Маргарита Олеговна сверлила сына взглядом. Она искала в его глазах привычную мягкость, уступчивость. Но там было пусто.
Она медленно, с демонстративным презрением, достала из кармана фартука связку ключей. С грохотом бросила их на стол, прямо рядом с банкой «просроченного» варенья.
Сняла фартук. Повесила его на спинку стула. Взяла свою сумку.
Уже у двери она обернулась. Лицо её было перекошено от злости.
— Вы еще пожалеете. Оба. Когда она в один прекрасный день не встанет с кровати из-за своих таблеток, и Ева останется одна в запертой квартире — вы вспомните меня. Вспомните, что я пыталась спасти ребенка.
Катерина шагнула вперед. Она больше не боялась.
— Маргарита Олеговна, — сказала она громко и четко. — Я принимаю антидепрессанты, потому что три года назад мы потеряли ребенка. До Евы. На седьмом месяце. Мальчика. Я долго не могла прийти в себя. Депрессия возвращается — это болезнь, она так устроена. Именно поэтому я наблюдаюсь у врача, именно поэтому принимаю лечение.
В прихожей стало так тихо, что было слышно, как капает вода на кухне.
— Андрей знает, — продолжала Катерина. — Мой врач знает. Теперь и вы знаете. Но разница между нами в том, что я лечусь. Я работаю над собой, чтобы быть хорошей матерью для Евы. А вы своими болезнями гордитесь. И лечиться не хотите.
Маргарита Олеговна открыла рот, чтобы что-то сказать, но слова не нашлись. Упоминание о потере, о которой она не знала, выбило у неё почву из-под ног.
Она развернулась и вышла. Дверь захлопнулась с тяжелым стуком.
Ева сидела на полу, прижимая к себе спасенного зайца. Андрей стоял посреди коридора, глядя на ключи.
Катерина прислонилась к стене. Силы кончились. Слезы наконец хлынули из глаз, но голос оставался ровным.
— Никогда. Больше. Никому. Не давай ключи от моего дома, — сказала она, глядя мужу в глаза. — Это единственное место на земле, где я чувствовала себя в безопасности. Было — единственное.
— Кать... — Андрей сделал шаг к ней.
— Не сейчас, — она выставила руку вперед. — Сейчас иди в спальню. Сними это чужое белье. Перестели нашим. Верни мои вещи в ящиках так, как они лежали. И почини Еве зайца. У тебя есть иголка с ниткой — в той шкатулке, которую твоя мать тоже, наверное, переставила.
Андрей кивнул. Он не стал спорить. Он пошел в комнату, на ходу расстегивая рубашку, будто ему не хватало воздуха.
Катерина тихо опустилась на пол рядом с дочерью. Ева тут же забралась к ней на колени, положила голову на грудь.
— Мама, — прошептала девочка. — Бабушка больше не придет?
— Придет, — сказала Катерина, гладя дочь по волосам. — Но теперь — только когда мы её позовем. И только через ту дверь, в которую сначала стучат.
— А Зайку она больше не выбросит?
— Больше — нет. Я обещаю.
Катерина смотрела на стол. Там, рядом с банками и пакетами, лежала маленькая связка ключей. Две железки на кольце. Именно с них начинается граница между «моя семья» и «чужая территория».
И Катерина поняла в тот вечер простую истину: замок на двери нужен не только от воров. Замок нужен от тех, кто считает, что родная кровь дает им право входить без стука и топтать чужую жизнь.