— Не стучи ложкой, Валя. Не в столовой. Имей уважение.
Раиса Михайловна произнесла это тихо, даже не повернув головы, но её младшая сестра Валентина тут же вжала голову в плечи и замерла. Тело Геннадия Петровича вынесли из этой квартиры всего час назад. В воздухе ещё пахло валокордином и чужой, казённой бедой, которую принесли с собой врачи скорой. А Раиса Михайловна уже сидела во главе стола — прямая, как телеграфный столб, в наглухо застёгнутом чёрном платье.
Она не плакала. Бывший директор школы номер двенадцать не плачет на людях. Она руководит процессом. Даже сейчас, когда её муж, с которым они прожили сорок пять лет, лежал в городском морге, она не горевала — она принимала доклады.
— Соседям сказала, чтобы стульев принесли? — спросила она, глядя в пустую тарелку.
— Сказала, Раечка, сказала, — засуетилась Валентина, вытирая красные глаза кончиком платка. — Завтра с утра принесут.
— Хорошо. Паша где?
— На балконе. Курит.
Раиса Михайловна поджала губы. Старший сын, Павел, её гордость и боль, уже тянулся к рюмке. Не от горя — глаза у него были ясные, цепкие. Он ходил по квартире хозяином, оценивающе поглядывая на высокие потолки сталинки и дубовый паркет.
В прихожей хлопнула дверь. Раиса Михайловна даже не дрогнула, только скомандовала:
— Приехали. Валя, встречай. И смотри, чтобы Ирина обувь сняла, а то пойдёт в сапогах по чистому.
В квартиру вошли Денис и Ирина. Младший сын выглядел серым, постаревшим лет на десять. Он опоздал. Он не успел попрощаться. Денис прошёл в комнату, не снимая куртки, упал на колени перед пустым диваном, где умер отец, и закрыл лицо руками.
Раиса Михайловна подошла к нему. Положила тяжёлую руку на плечо.
— Встань, сынок. Не надо истерик. Отец этого не любил. Ты мужчина.
Потом кивнула Ирине, стоявшей в дверях:
— Здравствуй. Проходи на кухню. Поешьте с дороги.
Ирина молча сняла пальто. Она видела этот взгляд свекрови сотни раз — взгляд, которым смотрят на пустое место. Но сегодня Ирина смотрела в ответ иначе. Она видела, как Павел, вышедший с балкона, подмигнул матери. Как Раиса Михайловна едва заметно кивнула ему в ответ. В этом доме не пахло горем. Здесь пахло сговором.
Ночь опустилась на Самару — тяжёлая, давящая, без единого намёка на прохладу. В квартире было тихо, только тикали старые напольные часы в коридоре. Ирине не спалось. Они с Денисом легли в бывшей детской на узком диване. Муж забылся тяжёлым, прерывистым сном, иногда всхлипывая во сне, как ребёнок.
Ирина встала воды попить. Прошла по тёмному коридору, стараясь не скрипеть паркетом. Дверь в большую комнату, где спала свекровь, была приоткрыта. Оттуда тянуло сигаретным дымом — хотя Раиса Михайловна не выносила табака. И слышались голоса. Тихие, но отчётливые в ночной тишине.
— Мам, ну ты пойми, мне сейчас край как надо, — голос Павла звучал требовательно, с ноткой обиды. — Кредиторы наседают. Если я сейчас оборот не покажу, меня порвут.
— Тише ты, — шикнула Раиса Михайловна. — Дениса разбудишь.
— Да спит он, он никакой приехал. Мам, давай по фактам. Квартира эта — на тебя сейчас. Дача — на тебя. Гараж и машину отца — продаём, деньги мне. Я долги закрою.
Ирина замерла у косяка. Сердце гулко ударило в рёбра. Муж ещё в морге, а они уже делят его «Волгу».
— Машину продадим, — голос свекрови звучал сухо, по-деловому. — Тебе нужнее. А вот с квартирой... Я тут жить буду. Потом — тебе. Ты старший, ты при мне. А Денису надо что-то дать, чтобы не обиделся. Дачу ему отпишем.
— Мам, ты смеёшься? — фыркнул Павел. — Эта дача — гнилушка на болоте. Она стоит как половина ремонта в этой квартире. Это нечестно. Если он узнает, сколько квартира стоит...
— А кто ему скажет? — перебила мать. Голос стал жёстким, металлическим. — Я с ним поговорю. Утром. Один на один. Без этой его... журналистки. Надавлю на совесть. Скажу: отец так хотел. Денис мягкий, он в отца. Поплачет и согласится. Он всегда соглашался. А ты молчи. Бумаги у нотариуса оформим сразу после похорон, пока он не уехал в Казань.
— Ну смотри, мам. Мне гарантии нужны. А то ты сегодня одно говоришь, а завтра...
— Я тебе мать или кто? Сказала — сделаю. Иди спать.
Ирина отступила назад, в темноту. Её трясло. Не от холода — от омерзения. Она видела многое, работая журналистом: коррупцию, воровство, предательство. Но слышать, как мать и брат обкрадывают убитого горем сына, прикрываясь волей покойного... Это было за гранью.
Она вернулась в комнату, легла рядом с Денисом. Обняла его за плечи. Он был тёплый, родной и совершенно беззащитный перед этими людьми. «Мягкий, в отца», — сказала свекровь. Значит, отца они тоже ломали всю жизнь.
— Я тебе не дам, — прошептала Ирина в темноту. — Не в этот раз, Раиса Михайловна.
Утро началось с суеты. Квартира наполнялась людьми — соседки, дальние родственники, коллеги Геннадия Петровича. Раиса Михайловна была безупречна. Она принимала соболезнования с величественной скорбью, раздавала указания на кухне, следила, чтобы у всех были тапочки.
Ирина помогала Валентине резать хлеб. Тётя Валя была вся какая-то дёрганая, роняла ножи, то и дело оглядывалась на сестру.
— Валентина Михайловна, — тихо спросила Ирина, не прекращая резать батон. — А Геннадий Петрович завещание оставлял?
Валентина вздрогнула так, будто её ударили, и выронила ложку. Звон упавшего металла заставил нескольких гостей обернуться.
— Ты... ты чего это спрашиваешь, Ирочка? — зашептала она, испуганно косясь на дверь зала.
— Того, — так же тихо ответила Ирина, глядя ей прямо в глаза. — Потому что сегодня ночью ваша сестра с Павлом уже всё поделили. Квартиру — Паше. Машину — Паше. А Денису — развалюху на болоте. И Раиса Михайловна сказала, что «надавит» на Дениса памятью отца.
Лицо Валентины пошло пятнами. Она прижала полотенце к губам.
— Господи... Уже делят... Гена ведь ещё не похоронен...
— Валентина Михайловна, — Ирина положила нож и взяла старушку за руку. — Если вы что-то знаете, скажите сейчас. Потом будет поздно. Дениса оберут до нитки, а главное — ему солгут про последнюю волю отца. Вы этого хотите?
Валентина задрожала. Она посмотрела в коридор, где Раиса Михайловна властным жестом указывала грузчикам, куда ставить крышку гроба. Всю жизнь Валентина боялась старшую сестру. Рая всегда была главной, сильной, правильной. А Валя — так, принеси-подай.
Но Гена... Гена был добрым. Он единственный в этой семье называл её Валечкой и дарил шоколадки просто так, без повода.
— Ира, — выдохнула Валентина. — Слушай меня. Месяц назад Гена приходил ко мне. Тайком, пока Рая на лечении была. Принёс конверт. Большой такой, заклеенный. Сказал: «Валя, спрячь. Если со мной что — отдай Денису. Лично в руки. Только не Рае, умоляю. Она порвёт».
— Где конверт? — глаза Ирины сузились.
— Дома у меня, в комоде, под бельём. Я живу через два дома.
— Несите. Прямо сейчас.
— Так поминки же... Люди... Рая увидит, что меня нет...
— Идите. Скажите — за валокордином в аптеку. Быстро.
Валентина кивнула, накинула платок и выскользнула из квартиры.
Ирина вернулась в зал. Она увидела, как Раиса Михайловна взяла Дениса под локоть и повела в спальню. «На разговор», — поняла Ирина. Дверь закрылась.
Ирина встала у стены, скрестив руки на груди. Она ждала.
Через десять минут дверь открылась. Денис вышел, шатаясь. Лицо его было белым, губы дрожали. Он прошёл на кухню, сел на табуретку и уставился в одну точку. Ирина села рядом.
— Что она сказала?
Денис молчал минуту. Потом выдавил:
— Сказала... что отец хотел, чтобы квартира осталась Паше. Потому что Паша здесь, помогает, а я уехал. Сказала, что мне — дача. И что если я начну спорить, то предам память отца. Что он просил не ссориться из-за денег.
— А ты?
— А что я? Я сказал — хорошо. Пусть забирают. Мне не надо ничего, Ир. Лишь бы они не трогали меня. Мне тошно.
Ирина глубоко вздохнула. Ей хотелось встряхнуть его за плечи, накричать. Но она понимала: он сейчас — маленький мальчик, которого подавила властная мать.
— Денис, послушай меня, — сказала она твёрдо. — Ты сказал «хорошо» на то, что тебя обокрали. Но дело не в деньгах. Дело во лжи. Твой отец не мог такого хотеть. Он любил тебя.
— Откуда ты знаешь? — огрызнулся Денис. — Он всегда маму слушал. Он слова поперёк не говорил!
— Вот именно. Он молчал. Но это не значит, что он был согласен.
В прихожей хлопнула дверь. Вернулась Валентина. Она была бледная, запыхавшаяся, прижимала к груди старую сумку. Поймав взгляд Ирины, она едва заметно кивнула.
Поминальный обед был в разгаре. Стол ломился от закусок и варёной картошки с грибами, но ели мало. Пили много. Во главе стола сидела Раиса Михайловна, рядом — Павел. Он уже раскраснелся, галстук сбился набок. Он чувствовал себя победителем.
— Хороший человек был Геннадий Петрович, — говорил кто-то из бывших коллег по заводу. — Тихий, скромный. Всегда всё в дом, всё для семьи.
Раиса Михайловна кивнула, промокнув сухие глаза платком.
— Да. Он жил ради нас. И хотел, чтобы мы жили дружно. Чтобы сыновья поддерживали друг друга. Паша, скажи слово.
Павел тяжело поднялся, держа рюмку.
— За батю. Он был правильным мужиком. Знал, кому что. Мы с мамой его дело продолжим. Дом сохраним. Земля ему пухом.
Все выпили. Звякнули вилки.
И тут встала Ирина.
— Я тоже хочу сказать, — её голос прозвучал звонко в душной комнате.
Раиса Михайловна нахмурилась.
— Ирина, сядь. Тут близкие говорят.
— А я близкая. Я жена его сына. И мать его внучки.
Ирина обошла стол и встала рядом с Денисом. Положила руку ему на плечо.
— Сегодня здесь много говорили о том, чего хотел Геннадий Петрович. Раиса Михайловна сказала Денису, что отец хотел оставить всё старшему сыну. Что такова была его последняя воля.
— Ирина! — Раиса Михайловна ударила ладонью по столу. — Прекрати этот балаган! Не смей устраивать скандал на поминках!
— Скандал устроили вы, Раиса Михайловна, — спокойно ответила Ирина. — Сегодня ночью. Когда делили наследство с Павлом, пока тело вашего мужа ещё не остыло.
За столом повисла тишина. Люди замерли с вилками в руках. Павел побагровел.
— Что ты несёшь? — прорычал он.
— Я слышала ваш разговор, — Ирина смотрела прямо в глаза свекрови. — Вы решили обмануть Дениса. Сказали, что отец так хотел. Но вы солгали.
— Вон отсюда! — крикнула Раиса Михайловна, вскакивая. — Вон из моего дома! Денис, уйми свою жену!
Денис сидел, опустив голову. Ему было страшно. Привычка подчиняться матери въелась в подкорку.
— Валентина Михайловна, — громко сказала Ирина. — Дайте конверт.
Валентина, сидевшая в углу, затряслась, но встала. Дрожащими руками она достала из сумки плотный жёлтый пакет.
— Рая, ты прости... — прошептала она. — Но Гена просил. Лично просил. Сказал, ты не покажешь.
Она протянула конверт Денису.
— Это тебе, Дениска. От папы. Месяц назад принёс.
Денис медленно взял конверт. На нём почерком отца было выведено: «Сыну Денису. Вскрыть после моей смерти. Лично».
— Что это? — прохрипел Павел. — Тётка, что ты подсунула?
— Читай, Денис, — сказала Ирина.
Денис разорвал бумагу. Внутри лежали два документа и письмо на тетрадном листе.
Он пробежал глазами первый документ.
— Это завещание, — голос Дениса дрогнул, но окреп. — Заверенное нотариусом. «Всё имущество, включая квартиру, дачу, гараж и денежные вклады, делится в равных долях между моими сыновьями...»
— Враньё! — крикнула Раиса Михайловна. — Он не мог! Он не ходил к нотариусу! Я все его шаги знала!
— Значит, не все, — Денис поднял глаза на мать. В них больше не было страха. Была боль и огромное разочарование. — Тут дата стоит. Ты на лечении была.
Он развернул письмо. Руки его тряслись так, что бумага шуршала на всю комнату.
— «Сынок, — читал Денис вслух, и в комнате стало так тихо, что было слышно дыхание людей. — Если ты это читаешь, меня уже нет. Я знаю, что мать будет давить. Она всю жизнь давила. Она сильная женщина, но власть любит больше, чем правду. Я сорок пять лет молчал, чтобы в доме был мир. Я был трусом, Денис. Прости меня. Но я не хочу, чтобы ты был таким же. Не отдавай своё. Не позволяй собой помыкать. Ты ничем не хуже Павла. Ты — моя гордость. Просто я боялся тебе это сказать при матери. Живи своим умом. Твой папа».
Денис замолчал. По его щекам текли слёзы. Он не вытирал их.
Павел рухнул на стул, обхватив голову руками. Завещание рушило все его планы: теперь имущество делилось поровну, а значит, быстро распорядиться им единолично не выйдет.
Раиса Михайловна стояла, опираясь руками о стол. Её лицо, всегда каменное и надменное, вдруг пошло трещинами. Маска «женщины-монумента» осыпалась, обнажая испуганную старуху. Она смотрела на гостей, на соседей, на коллег мужа. И видела в их глазах не уважение, а брезгливость.
— Вы... вы всё врёте... — прошептала она. — Это подделка... Гена меня любил... Он бы не поступил так со мной...
— Он поступил так не с тобой, мама, — тихо сказал Денис, аккуратно складывая письмо и пряча его во внутренний карман пиджака, ближе к сердцу. — Он поступил так ради меня. Впервые в жизни он защитил меня от тебя.
Гости расходились быстро, скомканно, пряча глаза. Никто не хотел смотреть на хозяйку дома. Павел ушёл, хлопнув дверью, даже не попрощавшись с матерью — ему нужно было срочно искать деньги в другом месте.
В квартире остались только Раиса Михайловна, Денис и Ирина. И Валентина, которая мыла посуду на кухне, стараясь не греметь.
Раиса Михайловна сидела на диване, там же, где сегодня утром лежало тело мужа до того, как его увезли. Она ссутулилась, спина её округлилась. Она вдруг стала маленькой.
Денис стоял в прихожей, надевая пальто.
— Мы поедем, мам, — сказал он. — Мне нужно прийти в себя.
Раиса Михайловна подняла на него мутные глаза.
— Ты бросишь мать? Из-за денег?
— Не из-за денег, — ответил он устало. — Из-за того, что ты меня за человека не считала. И отца, оказывается, тоже. Ты думала, мы — твои вещи. А отец... он просто хотел дышать.
— Я для вас старалась! — крикнула она, но голос сорвался. — Я семью держала!
— Ты держала нас за горло, — сказала Ирина. Она стояла у двери, держа мужа за руку. — И сегодня хватка разжалась.
Они вышли. Замок щёлкнул.
Раиса Михайловна осталась одна. Тишина в большой сталинской квартире давила со всех сторон. Она посмотрела на фотографию мужа в чёрной рамке, стоящую на серванте. Геннадий Петрович смотрел на неё с лёгкой, грустной полуулыбкой. Той самой, которой он улыбался, когда она кричала на него за немытую обувь или маленькую зарплату.
Она подошла к портрету. Провела пальцем по стеклу.
— Как ты мог, Гена? — спросила она в пустоту. — Вот так, за спиной...
Но ответа не было. Только сейчас до неё начал доходить смысл его поступка. Он не просто написал завещание. Он оставил документ, который доказал, что все эти годы, пока она считала себя хозяйкой положения, он видел её насквозь. И он не доверял ей. Самый близкий человек не доверял ей своих детей.
Она села за накрытый стол, где стояла недопитая рюмка водки Павла и тарелка с нетронутым хлебом. Ей казалось, что она победила в этой жизни: квартира, статус, уважение. Но сейчас, в этой гулкой тишине, она поняла, что проиграла всё.
Геннадий Петрович молчал всю жизнь. Но оказалось, что мёртвые иногда говорят громче живых. И их слова уже нельзя перебить, нельзя оспорить и нельзя заставить замолчать своим командирским тоном.
Раиса Михайловна закрыла лицо руками и впервые за этот бесконечный день заплакала. Не по мужу. А по себе — женщине, которую боялись, но которую никто, даже собственный муж, по-настоящему не любил.