Метель завывала, бросала в лицо колючий снег, слепила глаза, забивалась за воротник, леденила грудь. Анна шла, проваливаясь в сугробы по колено, цеплялась за руку Михаила и боялась только одного — что это сон, что она проснется в холодной избе, а его нет.
— Замерзнешь, — крикнул Михаил сквозь ветер, останавливаясь. — Давай передохнем.
Он скинул мешок, достал оттуда тулуп, накинул ей на плечи поверх ее одежды. Сам остался в стеганке, но, казалось, не замечал холода.
— А ты? — спросила Анна.
— Я закаленный, — усмехнулся он. —
Они стояли посреди заснеженного леса, прижавшись друг к другу, и ветер завывал вокруг, сгибал молодые сосенки, поднимал столбы снежной пыли. Анна смотрела на Михаила, на его обветренное лицо, на седину в волосах, на глубокие морщины у глаз, и сердце ее переполнялось такой любовью, что, казалось, она могла бы согреть весь этот лес.
Они пошли дальше. Лес кончился, потянулись поля, занесенные снегом, и вдалеке замелькали огоньки — станция. Маленький разъезд, несколько домиков, водокачка, железнодорожное полотно.
— Успеваем? — спросила Анна.
— Должны, — ответил Михаил. — Поезд в полночь. Еще час есть.
На станции было пустынно. В зале ожидания — деревянные лавки, печка-буржуйка, несколько спящих на мешках людей. Они сели в уголке, прижались друг к другу, молчали. Анна задремала от усталости, положив голову ему на плечо.
Поезд пришел ровно в полночь — товарняк с одним тепляком для пассажиров. Михаил подсадил Анну, втащил мешок, и они втиснулись в вагон, набитый людьми — такими же беженцами, переселенцами, искателями лучшей доли. Пахло махоркой, мокрыми валенками.Кто-то спал, кто-то переговаривался вполголоса.
— Далеко едете? — спросила старуха в темном платке.
— За Урал, — ответил Михаил.
— За Ура-ал, — протянула старуха. — Это далече. Ну, дай вам Бог.
Они нашли свободный угол на нарах, постелили мешок, укрылись тулупом. Анна прижалась к Михаилу, закрыла глаза, и впервые за многие месяцы заснула спокойно, без страха, без кошмаров.
Ехали четверо суток. Поезд тащился медленно, подолгу стоял на полустанках, пропускал военные эшелоны. Анна смотрела в окно на бескрайние снега, на редкие деревеньки, на замерзшие реки, и чувствовала, как с каждым часом, с каждой верстой отступает прошлое, тает, исчезает за горизонтом.
— Не жалеешь? — спросил Михаил, когда они уже подъезжали к Уралу.
— О чем? — удивилась Анна.
— Что ушла. Что бросила все.
— Я ничего не бросила, — твердо ответила она. — Я оттуда ничего своего и не имела. Кроме могилы, которую мне там готовили.
Михаил сжал ее руку.
— Все у нас будет, Анна. Дом, семья, счастье. Вот увидишь.
Город встретил их ветром и колючей крупой. За Уралом тоже была зима, но здесь она чувствовалась иначе — суше, злее. Высокие трубы заводов дымили в низкое небо, люди спешили по улицам, закутанные до глаз, трамваи звенели на перекрестках.
— Красиво, — прошептала Анна, глядя на город.
— Красиво, — согласился Михаил. — Пойдем. Сестра обещала встретить.
Сестра Михаила, тетка Клавдия, оказалась женщиной лет пятидесяти, широкой, громкоголосой.Она работала на том самом заводе, куда Михаил собирался устраиваться, — заведовала столовой.
— Мишка! — заорала она, увидев брата, и бросилась обнимать его так, что шапка слетела. — Живой! Вернулся! А я уж думала — все, сгниешь там...
— Живой, Клава, живой, — улыбался Михаил, высвобождаясь из объятий. — И не один. Вот, знакомься — Анна. Жена моя.
Клавдия оглядела Анну цепким, хозяйским взглядом — с ног до головы, прищурилась, поджала губы. Анна оробела, опустила глаза.
— Худая какая, — вынесла вердикт Клавдия. — И бледная. Кормить надо. Ладно, пошли. В общежитии комната есть, договорилась. Жить будете.
Общежитие оказалось длинным двухэтажным бараком, разделенным на клетушки. Комната, куда привела их Клавдия, была чистой, с побеленной печкой, деревянными нарами, застеленными солдатскими одеялами, и маленьким окошком, выходящим во двор.
— Тут жили двое, съехали, — пояснила Клавдия. — Койки две, стол, табуретки. Уборная на улице, вода в колонке. Не хоромы, но жить можно.
— Спасибо, Клава, — Михаил обнял сестру. — Век не забуду.
— Забудешь — напомню, — усмехнулась та. — Ладно, устраивайтесь. Завтра в семь утра на завод — оформляться. А ты, — она повернулась к Анне, — приходи в столовую, поможешь.
— Работы не боишься? -Спросила она Анну.-У нас тяжело.
— Не боюсь.
— Ну, поглядим.
Клавдия ушла, громко хлопнув дверью. Анна оглядела комнату — маленькую, бедную, но свою. Подошла к окну — во дворе дети играли в снежки, бабы таскали воду в ведрах, мужики курили у крыльца. Жизнь. Простая, настоящая жизнь.
— Нравится? — спросил Михаил, подходя сзади, обнимая за плечи.
— Очень, — ответила Анна. — Миша... Это правда? Мы дома?
— Дома, — ответил он. — Дома, Аннушка.
Она повернулась к нему, прижалась, уткнулась лицом в грудь. И заплакала — тихо, беззвучно, счастливыми слезами.
Первые месяцы были трудными. Анна вставала в пять утра, чтобы успеть в столовую к семи. Работала там с утра до вечера — мыла посуду, чистила картошку, раздавала обеды рабочим. Руки опухали от воды, спина болела от постоянного стояния, но она не жаловалась. Вечером, валясь с ног, возвращалась в общежитие, а там уже ждал Михаил — с ужином, с теплой печкой, с ласковым словом.
— Устала? — спрашивал он, усаживая ее на кровать, снимая мокрые валенки.
— Нормально, — отвечала она. — Ты как?
— Тоже нормально. Завтра первую получку дают. Купим тебе платок новый. Теплый.
— Не надо, Миша. У меня есть.
— Надо. Мой подарок.
Михаил устроился на завод слесарем — работа тяжелая, грязная, но по специальности, да еще и бронь от призыва. Платили немного, но хватало на жизнь. Клавдия подкармливала из столовой — то супу принесет, то котлет, то хлеба свежего.
Постепенно обживались. Обзавелись посудой, купили второе одеяло, занавески на окно повесили — Анна сама сшила из старой простыни. На подоконнике появился цветок в горшке — герань, подарок соседки.
Соседи были разные. Напротив жила семья эвакуированных из Ленинграда — мать с дочкой, обе худые, испуганные, молчаливые. Анна иногда делилась с ними едой. Сбоку — молодой парень, фронтовик без ноги, работал сторожем, пил горькую, но тихо, никого не трогал. Сверху — татары, многодетные, шумные, но добрые.
По вечерам в коридоре пахло разной едой — то щами, то пловом, то картошкой с луком. Люди жили, дышали, надеялись.
Однажды вечером Анна сидела у окна, смотрела на закат — огромное красное солнце садилось за трубы завода, окрашивая небо в багровые тона. Михаил подошел, сел рядом.
— О чем думаешь? — спросил он.
— О сестрах, — ответила Анна. — О Машке и Стюрке. Как они там? Как мама, отец ?Тяжело им наверное там...
— Надо написать им и пригласить к нам, — сказал Михаил. — Сюда. У нас комната маленькая, но поместятся. Я с Клавой поговорю, она поможет устроить в школу.
Анна повернулась к нему, глаза ее сияли.
— Ты правда хочешь? Они же чужие тебе...
— Какие чужие? — удивился Михаил. — Твои сестры — значит, мои. Семья. Мы теперь одна семья.
Анна обняла его, прижалась крепко-крепко.
— Спасибо, Миша. Спасибо тебе за все.
— За что? — усмехнулся он. — Я еще ничего не сделал.
— За то, что ты есть. За то, что ты меня спас. За то, что я теперь живу, а не существую.
Он поцеловал ее в макушку.
— Жить будем, Аннушка. Вот увидишь. Хорошо жить будем.
В конце марта пришло письмо. Анна увидела его на столе, когда вернулась из столовой, — казенный конверт, обратный адрес: "Северное управление лесоразработок". Сердце ухнуло вниз. Она долго не решалась открыть, вертела в руках, искала взглядом Михаила, но его не было — он еще работал в вечернюю смену.
Наконец разорвала конверт. Внутри — казенная бумага, печать, подпись.
"Гражданке А.П. К.
Настоящим извещаем, что Ваш муж, Егор Кузьмич К., работавший на лесоразработках в поселке Северный, погиб 15 марта при исполнении служебных обязанностей в результате несчастного случая (падение дерева). Тело предано земле на местном кладбище. Приносим соболезнования..."
Анна перечитала три раза. Буквы плыли перед глазами. Она ждала этого, надеялась, мечтала — но когда оно пришло, не почувствовала ничего. Пустота. Ни радости, ни облегчения, ни жалости. Просто констатация факта: этого человека больше нет. Того, кто мучил ее, бил, унижал, — нет.
Она сидела за столом, смотрела на бумагу, и вдруг слезы потекли по щекам. Не по Егору — по себе. По той Анне, которая была замужем за чудовищем, которая терпела, боялась, умирала каждый день. Та Анна умерла вместе с ним. Теперь можно жить заново.
Вернулся Михаил. Увидел ее лицо, бумагу на столе — все понял. Подошел, сел рядом, обнял.
— Что там? — тихо спросил он, хотя уже знал ответ.
— Погиб, — ответила Анна. — Деревом задавило. Пятнадцатого марта.
Михаил молчал долго, гладил ее по спине. Потом сказал:
— Прости, если что... Я не радуюсь. Но и не горюю. Слишком много зла он нам сделал.
— Я тоже не горюю, — ответила Анна. — Я просто... не знаю. Освобождение, наверное.
— Освобождение, — кивнул Михаил. — Теперь ты свободна. По-настоящему.
Они сидели обнявшись, за окном капало с крыш — весна наступала. Снег оседал, темнел, проваливался. Жизнь продолжалась.
В мае приехали Машка и Стюрка. Анна встречала их на вокзале — волновалась, комкала платок, вглядывалась в окна подходящего поезда. Михаил стоял рядом, держал ее за руку.
— Не бойся, — говорил он. — Все будет хорошо.
Поезд подошел, лязгнул буферами, выдохнул пар. Из вагона повалил народ — с мешками, узлами, детьми. Анна вглядывалась в лица и вдруг увидела их — две худенькие фигурки в одинаковых платках, с котомками за плечами. Машка — высокая, тонкая, с материнскими глазами. Стюрка — маленькая, круглая, испуганная.
— Маша! Стюра! — закричала Анна и бросилась к ним.
Они повисли на ней, обнимались, плакали, смеялись. Люди обходили их, улыбались — ну, встреча, дело житейское.
— Анюта! — всхлипывала Машка. — Мы думали, не увидим больше! Мамка плакала, когда провожала...
— А где мама? — спросила Анна.
— Не поехала, — ответила Стюрка, шмыгая носом. — Говорит, хозяйство бросать нельзя. И тятька болеет совсем. Велела тебе кланяться и вот, — она достала узелок, — гостинцев послала. Сало там, сухари...
— Потом, потом, — Анна оглянулась, подозвала Михаила. — Вот, знакомьтесь. Это Михаил. Мой... муж.
Девочки уставились на него с любопытством и испугом. Машка, постарше, спросила:
— А тот, прежний... Егор? Он где?
— Нет его больше, — твердо сказала Анна. — И не будет. Теперь мы с Михаилом. Он хороший. Вы его полюбите.
Михаил улыбнулся...
— Здравствуйте, сестренки. Добро пожаловать. Пойдемте домой. Я вас пирожками кормить буду.
Стюрка застеснялась, спряталась за Машку. Но пирожки свое дело сделали — улыбнулась.
В общежитии их ждал сюрприз. Клавдия расстаралась — поставила в комнате вторые нары, застелила свежим бельем, поставила на стол тарелку с пирогами и крынку молока.
— Устраивайтесь, девчата, — прогудела она. — Школа рядом, я договорилась..Живите, учитесь, растите.
Машка и Стюрка смотрели во все глаза — на город, на комнату, на Клавдию, на Анну, на Михаила. И в глазах их загоралась надежда.
В июне пришло еще одно письмо — из районного суда. Анна вскрыла конверт, прочитала и задумалась. Потом позвала Михаила.
— Слушай, — сказала она. — Агафье приговор вынесли. Пять лет лагерей за ложный донос и клевету. Отбывать будет под Вологдой.
Михаил взял бумагу, пробежал глазами.
— Пять лет, — покачал головой. — Могла бы и больше получить. По таким статьям и десятку дают.
— Мне все равно, — ответила Анна. — Пусть сидит. Поделом.
Через месяц пришло письмо от самой Агафьи. Грязный треугольник, карандашные каракули, расплывшиеся от слез,предположила Аня... . Долго держала в руках, потом разорвала, не читая.
— Зря, — сказал Михаил. — Может, каялась.
— Мне ее покаяние не нужно, — ответила Анна. — Она не передо мной виновата — перед законом. Закон и наказал.
Но Агафья не унималась. Письма приходили снова и снова — каждую неделю. Умоляющие, слезные, с просьбами о прощении...Анна сжигала их в печке, не читая.
— Тяжело тебе? — спросил однажды Михаил, глядя, как она бросает в огонь очередной конверт.
— Нет, — ответила Анна. — Не тяжело. Пусто. Она для меня пустое место. Была и нет.
— А простить?
Анна повернулась к нему. В глазах ее было спокойствие и твердость.
— Простить? Я ее, может, и простила. По-христиански. Но забыть — никогда. Из-за нее ты чуть не сгинул в лагере. Из-за нее я чуть не умерла от побоев и тоски. Она хотела нас уничтожить — за что? За то, что ты на меня посмотрел? За то, что я с тобой заговорила? Нет, Миша. Пусть Бог судит. Мое дело — жить.
Михаил подошел, обнял ее.
— Ты права, — сказал он. — Жить. Нам жить.
Она стояла у окна их комнаты, смотрела на город, на огни, на людей, спешащих по делам. Михаил подошел сзади, обнял за плечи, поцеловал в висок.
— О чем думаешь? — спросил он.
— О лесе, — тихо ответила Анна. — О той весне. О подснежниках. Помнишь?
— Помню, — улыбнулся он. — Все помню. Каждую минуту.
Она повернулась к нему, обвила руками шею.
— Я так тебя люблю, Миша. Так люблю, что словами не сказать.
— И я тебя, Аннушка, — ответил он. — На всю жизнь.
За окном таял снег, капало с крыш, весна наступала. Настоящая, долгожданная. Их весна.
Прошло три года.
Михаил получил повышение — стал мастером в цехе. Анна ушла из столовой и устроилась счетоводом в контору, как и мечтала. Машка и Нюрка бегали в школу с подружками, мечтали кто о чем.
Комната в общежитии стала тесной — и они получили отдельную квартиру в новом доме для рабочих. Маленькую, две комнаты, но свою, с ванной и газом. Первый раз в жизни Анна открыла кран и смотрела, как течет горячая вода — и плакала от счастья.
Мать Анны, Марья Петровна, приехала погостить следующим летом. Увидела дочь — похорошевшую, одетую в городское платье, с сытой семьей, — перекрестилась и заплакала.
— Дочка... А я уж думала, сгинешь ты там, в Выселках. Думала, не увижу больше.
— Жива, мама, жива, — улыбалась Анна. — И теперь все хорошо будет. Ты оставайся. Место есть.
Но мать не осталась — говорила, отец совсем плох, без нее не справится. Уехала через неделю, но уехала спокойная: знала, что дочери устроены, счастливы...
От Агафьи письма перестали приходить. Говорили, что перевели куда-то дальше, на лесоповал, что заболела она там, что плохо ей. Анна молчала. Не злорадствовала, не радовалась, не жалела. Просто жила дальше.
Иногда по ночам ей снились Выселки — темная изба, вой волков, тяжелая рука Егора. Она просыпалась в холодном поту, садилась на кровати, и Михаил тут же обнимал ее, прижимал к себе, шептал:
— Тсс... Я здесь. Все хорошо. Это сон.
— Знаю, — отвечала она. — Знаю. Просто иногда кажется, что это было не со мной. Будто фильм страшный посмотрела.
— Не было, — твердо говорил Михаил. — Не было этого. Была только дорога ко мне. Все остальное — не считается.
И Анна верила.
Однажды весной, в мае, они выбрались за город — в лес, на природу. Машка и Стюрка носились по поляне, собирали цветы, кричали, смеялись. Анна и Михаил сидели на поваленной березе, смотрели на них, держались за руки.
— Смотри, — вдруг сказала Анна, показывая на землю у своих ног.
Из-под прошлогодней листвы пробивался подснежник — белый, хрупкий, нежный. Совсем такой же, как тогда, в Выселках, у околицы.
Михаил наклонился, сорвал цветок и протянул Анне.
— Это тебе, — сказал он. — В память о том, что все начинается с малого. С одного цветка. С одной встречи. С одной надежды.
Анна взяла подснежник, поднесла к лицу, вдохнула тонкий, едва уловимый запах весны.
— Спасибо, — прошептала она. — За все спасибо.
— За что? — удивился Михаил.
— За то, что ты есть. За то, что мы есть. За то, что я теперь своя. Не чужая. Своя.
Он обнял ее, прижал к себе, и они сидели так, глядя, как резвятся девочки на поляне, как светит солнце, как цветет лес, как течет река где-то внизу, под обрывом.
Жизнь продолжалась. Настоящая, своя, выстраданная.
А подснежник Анна засушила и хранила в книге — на память. О том, что даже в самые лютые морозы где-то под снегом теплится жизнь. И обязательно пробьется к свету.
Конец