Предыдущая часть:
Владимир молчал, потом достал из внутреннего кармана пиджака плотный белый конверт и положил на стол перед ней.
— Я не прошу прощения, понимаю, что оно не даётся просто так, — сказал он. — Но хочу помочь хотя бы сейчас. Здесь деньги, на учёбу, на жильё, на что ты сочтёшь нужным.
Вера долго смотрела на конверт, потом перевела взгляд на отца.
— Ты правда думаешь, что этим можно всё исправить? — спросила она устало.
Владимир покачал головой.
— Нет, не исправить. Но это хоть что-то.
Вера взяла конверт, раскрыла его, мельком глянула на пачку купюр — там было пятьсот тысяч. Она аккуратно положила конверт обратно на стол, встала.
— Спасибо, но мне не нужны твои деньги, — сказала она. — Мне нужен был отец двадцать лет назад. А теперь уже поздно.
И, не оглядываясь, вышла из кафе.
Она шла по вечерней улице и не чувствовала ничего: ни злости, ни боли, ни облегчения. Внутри была только пустота, звенящая и холодная. А вечером, вернувшись в общежитие, она обнаружила на двери своей комнаты полиэтиленовый пакет, привязанный к ручке. Внутри лежал всё тот же конверт и короткая записка, написанная от руки: «Я всё понял. Но деньги оставлю. Если передумаешь или понадобятся — они твои. Владимир». Вера зашла в комнату, бросила конверт в ящик стола, рядом с какими-то старыми бумагами. Не выбросила, но и не собиралась тратить.
В июле начался суд над Сергеем. Вера ходила на каждое заседание не из интереса и не ради удовольствия — это было её задание. Редактор сказал коротко:
— Ты начала эту тему, ты и заканчивай. Пиши репортажи, фиксируй всё.
Она сидела в зале, записывая каждое слово, каждое показание экспертов и потерпевших, и чувствовала себя не участником, а сторонним наблюдателем странного, страшного спектакля. Сергей сидел на скамье подсудимых, осунувшийся, бледный, с тёмными кругами под глазами, и прожигал её взглядом, полным такой ненависти, что, казалось, воздух между ними плавился. Наталья тоже приходила почти на каждое заседание, садилась на скамью прямо за ним, иногда брала его за руку, но ни разу не повернула головы в сторону дочери. Вера видела, как мать постарела за эти месяцы: волосы стали совсем седыми, лицо осунулось, плечи сгорбились. Но внутри не было ни жалости, ни сочувствия — только пустота и усталость.
Процесс тянулся почти два месяца. Сергей нанял дорогих адвокатов, которые пытались доказать, что нарушения были незначительными, а дольщики сами виноваты — не читали договоры, не требовали документы. Но результаты независимых экспертиз были неумолимы: фундамент дома действительно ползёт, стены трескаются, конструкции ненадёжны, дом непригоден для жизни и опасен для людей. Сергей экономил на всём, подделывал документы, давал взятки проверяющим. Судья огласил приговор: три года лишения свободы условно, огромный штраф и запрет на ведение предпринимательской деятельности. Бизнес Сергея рухнул в одночасье. Дольщикам присудили компенсации, но денег у него уже не было — всё ушло на адвокатов и взятки, а имущество было переписано на подставных лиц. Так что большинство так и не увидели ни копейки. Недостроенный дом так и остался стоять мёртвым скелетом на окраине города.
Вера вышла из здания суда после оглашения приговора, остановилась на ступеньках и, достав из кармана сигарету, закурила, хотя никогда в жизни не курила. Руки у неё дрожали крупной дрожью. Она не чувствовала ни победы, ни торжества, только невероятную, выматывающую усталость, словно она сама только что выдержала этот двухмесячный марафон. И вдруг рядом притормозила знакомая серая машина.
Павел опустил стекло.
— Подвезти? — спросил он, как ни в чём не бывало.
Вера молча села в салон. Бим, лежавший на заднем сиденье, тут же перебрался вперёд и положил тяжёлую лобастую голову ей на плечо, ткнувшись влажным носом в шею. Тёплый, мягкий, живой. Вера погладила его по жёсткой рыжей шерсти, и внутри что-то наконец-то отпустило, разжало стальную хватку.
— Куда? — спросил Павел.
— Не знаю, — честно ответила Вера. — В общежитие не хочется, там пусто и тоскливо.
Павел, не поворачивая головы, спокойно сказал:
— Поехали ко мне.
Вера удивлённо посмотрела на него.
— Бим к тебе привык, скучает, — пояснил он тем же ровным голосом, глядя на дорогу.
Вера коротко кивнула.
Павел привёз её в свою съёмную однокомнатную квартиру на окраине. Всё было просто и даже аскетично: старый, но удобный диван, деревянный стол, пара стульев, кресло, стеллаж, забитый книгами. На стене висела большая фотография в рамке: Павел, молодой, лет на десять моложе, в военной форме, стоит в обнимку с такими же ребятами в камуфляже, все улыбаются.
— Служил? — спросила Вера.
— Было дело, давно, — коротко ответил Павел.
Он поставил чайник, достал из шкафчика простенькое печенье. Бим сразу же развалился на коврике у дивана, положив морду на лапы и довольно прикрыв глаза. Вера села, обхватила колени руками и наконец-то смогла выдохнуть.
— Спасибо тебе, — сказала она искренне, от всей души. — Не только за то, что подвёз. За всё. За то, что был рядом в самый страшный момент, за то, что появился тогда во дворе.
Он только пожал плечами.
— Не за что.
Вера помолчала, а потом спросила прямо:
— Почему ты это делаешь? Почему помогаешь мне, чужому человеку?
Павел разлил чай по кружкам, сел напротив и задумался. Потом ответил просто:
— Наверное, потому что это правильно.
— Правильно — помогать чужим людям? — не поняла Вера.
Павел усмехнулся.
— А кому ещё помогать, если не людям?
Вера замолчала, обдумывая его слова, а потом, сама не зная зачем, спросила:
— А у тебя есть семья?
Павел ответил спокойно, без тени жалости к себе:
— Была. Жена ушла лет пять назад. Детей не успели.
— Почему ушла? — осторожно поинтересовалась Вера.
Он пожал плечами.
— Говорила, что я слишком молчаливый. Что с ней не разговариваю. Может, и правда была?
Сказал это без обиды, просто констатируя факт. Вера смотрела на него и думала: вот он, оказывается, какой — настоящий мужчина. Не тот, кто орёт и бьёт себя кулаком в грудь, доказывая свою значимость, и не тот, кто лезет в душу с расспросами, а тот, кто просто и тихо оказывается рядом в тот самый момент, когда это нужнее всего.
Осталась у него ночевать. Павел постелил ей на диване, а сам лёг на старой раскладушке в углу. Бим устроился посередине, на полу, и вскоре начал тихонько похрапывать во сне. Вера долго лежала с открытыми глазами, глядя в потолок и думая о матери, о Сергее, об отце и о том, что теперь со всем этим делать.
Утром Павел сварил крепкий кофе. Вера собиралась уже уходить, когда зазвонил телефон — опять незнакомый московский номер. Она подняла трубку, уже догадываясь, кто это.
— Вера, это Владимир, твой отец, — раздалось в трубке. — Я хотел бы встретиться ещё раз. Я понял свою ошибку, есть что сказать.
Вера молча нажала отбой и села на диван.
Павел, стоявший у плиты, ничего не спросил, просто ждал.
— Это отец, — сама сказала Вера. — Двадцать лет молчал, а теперь звонит.
Павел поставил перед ней чашку.
— Встретишься? — тихо спросил он.
Вера пожала плечами.
— Не знаю.
Но через день всё-таки встретилась.
Они снова сидели в том же кафе. Владимир выглядел уставшим и постаревшим.
— Я много думал о нашем первом разговоре, — сказал он. — И понял, почему ты тогда ушла, почему не взяла деньги. Я не имею права просить прощения, но хочу хотя бы попытаться быть рядом. Не отцом — это вряд ли уже возможно, — но просто человеком, который готов помочь, если понадобится.
Он протянул ей свою визитку. Вера взяла её, повертела в пальцах, ничего не сказала, но и не выбросила. Владимир кивнул, будто понял что-то важное, и ушёл. Вера спрятала визитку в карман, а вернувшись в общежитие, положила её в тот же ящик стола, где уже лежал конверт с деньгами.
Осень пришла холодная, с затяжными дождями и мокрым ветром. Вера продолжала работать в редакции, ездила на задания, писала статьи. Жизнь потихоньку налаживалась: была интересная работа, была своя комната в общежитии, были деньги, пусть и небольшие, но стабильные. Она даже начала понемногу откладывать на съём нормальной квартиры. Павел стал для неё настоящим другом, почти родным человеком. Он иногда звонил, заезжал за ней после работы, подвозил до дома, звал к себе пить чай, и каждый раз Бим, увидя её, радостно бросался навстречу, виляя хвостом и норовя лизнуть в лицо. Они почти не говорили о прошлом и о личном, но Вера знала: Павел всегда рядом, как надёжная стена, как тихий, спокойный щит.
Однажды вечером, возвращаясь с работы, она увидела у дверей своей комнаты в общежитии сгорбленную фигуру. Наталья сидела на грязных ступеньках, в старой, потрёпанной куртке, и лицо у неё было опухшим, в синяках, глаза потухшие, безжизненные. Вера замерла на месте, не в силах сдвинуться.
— Что случилось? — спросила она наконец.
Наталья подняла на неё глаза и тихо, почти беззвучно, сказала:
— Сергей меня избил. Напился и избил.
Вера почувствовала, как внутри всё сжалось в тугой комок. Она молча завела мать в комнату, усадила на кровать. Наталья заплакала — тихо, беззвучно, слёзы просто текли по щекам, смешиваясь с кровоподтёками. Она говорила сбивчиво, что думала, после суда всё наладится, что он успокоится. А он стал пить каждый день, а потом начал срываться на ней. Кричал, что это Вера во всём виновата, что дочь его уничтожила, разрушила его жизнь. Вера слушала, и внутри боролись два чувства: острая, почти физическая боль за мать и глухая, застарелая обида.
— Уходи от него, — сказала она твёрдо. — Прямо сейчас. Не возвращайся.
Наталья покачала головой, вытирая слёзы грязным рукавом.
— Мне некуда, Вер. Совсем некуда.
Вера, помолчав, предложила:
— Оставайся пока у меня. Здесь тесно, но пожить можно.
Наталья подняла на неё глаза, полные боли и удивления.
— Я не могу, Вер, — снова покачала она головой. — Я не могу без него. Я же с ним пятнадцать лет… Я не умею одна.
Вера отшатнулась, как от пощёчины.
— Ты что, мать, готова терпеть, пока он тебя просто убьёт? — переспросила она, не веря своим ушам.
Наталья не ответила, только заплакала ещё горше, уткнувшись лицом в ладони. Вера смотрела на неё и не понимала. Вот она, её мать. Женщина, которая родила и вырастила её. Женщина, которая когда-то выбрала мужика вместо родной дочери. И теперь сидит перед ней, разбитая, сломанная, избитая, но всё равно не готовая уйти. Вера глубоко вздохнула и сказала уже спокойнее, устало:
— Завтра пойдём и заберём твои вещи. Ты переезжаешь ко мне. Хотя бы на время, пока не встанешь на ноги. И это не обсуждается.
Наталья подняла на неё заплаканные глаза.
— Ты… ты меня простила? — спросила она.
Вера помолчала, глядя куда-то в сторону, потом ответила тихо, но твёрдо:
— Нет. Не простила. Но ты всё равно моя мать.
Наталья рванулась к ней, обхватила руками, прижалась головой к плечу и зарыдала уже навзрыд, громко, не стесняясь. Вера стояла неподвижно, чувствуя, как внутри что-то болезненно рвётся и никак не может порваться до конца. Она не простила. И, наверное, не простит никогда. Но бросить мать на улице, в таком состоянии, она просто не могла.
Рано утром, когда серый зимний свет только начал пробиваться сквозь заиндевевшие окна общежития, Вера и Наталья отправились в старую квартиру за вещами. Наталья всё время молчала в маршрутке, только нервно теребила край платка, и Вера чувствовала, как мать внутренне сжимается с каждым приближающимся кварталом. Сергея, к счастью, дома не оказалось — уехал на какую-то встречу, и они быстро, почти лихорадочно, побросали в сумки самое необходимое: одежду, документы, старые фотографии в потрёпанных альбомах. Наталья замерла посреди комнаты, окидывая взглядом стены, будто пыталась навсегда запомнить каждую мелочь. Вера мягко тронула её за плечо.
— Пора, мам, — сказала она.
Они вышли из подъезда и нос к носу столкнулись с Сергеем. Он стоял у своей машины, пошатываясь, с мутными, налитыми кровью глазами — видимо, успел хорошо принять за утро. Увидев жену с сумками и Веру рядом, он всё понял мгновенно. Лицо его перекосило.
— Куда это ты собралась? — спросил он хрипло, обращаясь к Наталье.
Та опустила глаза.
— Ухожу от тебя, — ответила тихо, почти шёпотом.
Сергей рванул вперёд.
— Никуда ты не пойдёшь! — выкрикнул он. — Это моё решение!
Вера мгновенно встала между ним и матерью, закрывая её собой.
— Отойди, — сказала она жёстко, глядя ему прямо в глаза. — Не подходи к ней.
Сергей замер на секунду, а потом усмехнулся.
— А то что? Опять статью настрочишь?
Вера, не моргнув глазом, ответила:
— Если понадобится — напишу. И не одну.
Сергей взбешённо замахнулся, и Вера, понимая, что не успеет уклониться, инстинктивно зажмурилась. Но удара не последовало. Открыв глаза, она увидела, как Павел, возникший буквально из ниоткуда, перехватил руку Сергея, резко вывернул её и прижал его лицом к холодному капоту машины.
— Я тебе в прошлый раз русским языком сказал: вали отсюда, — проговорил Павел спокойно, но в голосе его звенел металл. — Видно, не дошло.
Продолжение: