— Куриный. А из чего курица? Из магазина? Бройлер?
Фаина Николаевна даже не повернула головы от стены. Её вопрос был не просто вопросом, а выстрелом, точным и привычным, в самое больное место. Полина замерла с термосом в руках, чувствуя, как внутри закипает глухая, тягучая обида. Запах больничной хлорки и дешёвого супа смешался в удушливое облако. Она приехала сюда второй раз за два дня, через весь город, бросив работу, а в ответ слышала только это бесконечное, ядовитое недовольство.
— Из магазина, да, — тихо ответила Полина, откручивая крышку. — Других в городе нет, Фаина Николаевна.
— Бройлерный бульон — это вода с антибиотиками, — отчеканила свекровь, всё так же глядя в стену. — Я тридцать лет варила сыну из домашней курицы. Но тебе, конечно, проще — зашла, схватила первое попавшееся, сварила кое-как. Лишь бы отвязаться.
Полина молча налила бульон в чашку. Руки дрожали. Ей хотелось выплеснуть эту горячую жидкость прямо на тумбочку, развернуться и уйти. Но она сдержалась. Как сдерживалась восемь лет.
— Пейте, пока горячий, — она протянула чашку.
Фаина Николаевна наконец соизволила повернуть голову. Её лицо было серым от боли — перелом шейки бедра не шутка в семьдесят один год, — но глаза горели злым, цепким огнём. Бывшая учительница литературы и на больничной койке оставалась тираном.
— Поставь. Потом, — процедила она. — Ночнушку привезла?
— Привезла. И полотенце.
Полина достала из сумки аккуратно сложенную стопку белья.
— Какую?
— Голубую, хлопковую. Чистая, мягкая.
— Голубую? — брови свекрови поползли вверх. — Я просила белую! Я же сказала Косте русским языком — белую! Он что, не передал?
— Не передал. Костя на стройке, у них сдача объекта, он две минуты говорил...
— Я всю жизнь литературу преподавала! — голос Фаины Николаевны окреп, налился металлом. — Если я говорю «белую» — это значит белую. Не голубую, не в цветочек, не серо-буро-малиновую. Белую! Неужели так сложно запомнить одно слово? Или для тебя просьба больного человека — пустой звук?
Полина посмотрела на часы. Полтретьего. Ехать домой по пробкам — сорок минут. Обратно — ещё сорок. А в пять надо забрать Дашу от соседки.
— Фаина Николаевна, я не успею поменять. Завтра привезу белую.
— Завтра у меня операция! — рявкнула свекровь. — Мне сегодня нужно! В чистом, в белом! Как человеку!
— Костя на стройке, он не может...
— Костя не может! Ты не можешь! Никто ничего не может! А я лежу тут — одна, брошенная, в чужой грязной ночнушке, с бройлерным бульоном! — она отвернулась к стене, всем видом показывая, как глубоко она страдает от бессердечия родни.
В этот момент дверь палаты открылась. Вошла полная женщина в медицинском халате с бейджиком «Зоя Михайловна, младший медицинский персонал». В руках у неё было судно.
— Фаина Николаевна, здравствуйте, — бодро сказала она. — Процедуры. Врач велел не вставать.
— Видишь? — тут же зашипела свекровь, кивая на санитарку. — Чужая женщина — и та заботится. А родная невестка белую рубашку привезти не в состоянии.
Зоя Михайловна поставила судно под кровать и внимательно посмотрела на Полину. На её уставшее лицо, на термос, на злосчастную голубую ночнушку. В её глазах мелькнуло понимание.
— Давайте подушку поправим, — деловито сказала Зоя. — И бульончик пейте, остынет. Домашний?
— Куриный, — буркнула Полина.
— О, самое то! Белок для костей. Вы молодец, что привезли. Мои больные мечтают, чтобы им хоть кто-то бульон привёз. Большинству — никто не возит. Пейте, Фаина Николаевна, пока горячий. И не капризничайте.
Свекровь, неожиданно притихнув, взяла чашку. Отпила глоток. Промолчала.
Полина вышла в коридор, чтобы выдохнуть. Зоя вышла следом со шваброй.
— Давно терпите? — спросила она негромко.
Полина вздрогнула.
— Что?
— Я тут двадцать лет работаю. Я вижу — кто приходит из любви, кто из долга, а кто — потому что больше некому. Вы — третий вариант.
Полина прислонилась к холодной стене.
— Восемь лет. Я терплю восемь лет.
— А муж?
— А муж на стройке. Он всегда на стройке. Или устал. Его мать лежит, а тут я. Как всегда.
— Хоть раз приехал?
— Вчера. На двадцать минут. Постоял, сказал «мамуль, всё будет хорошо» и уехал. А мне она звонит в шесть утра, потому что подушка жёсткая.
Зоя покачала головой.
— Девочка, я тебе одну вещь скажу. Знаешь, кто у тяжёлых сидит? Невестки. Не сыновья. Сыновья — они «работают», они «не могут», они «деньги зарабатывают». А горшки выносят невестки. Которых никто не благодарит. Потому что невестка — это не человек. Это функция. Бесплатная сиделка.
Полина почувствовала, как к горлу подкатил ком.
— Я не жалуюсь...
— А зря. Такие, как ты, не жалуются. Именно поэтому на вас и ездят.
Полина вернулась в палату. Фаина Николаевна допила бульон. Лицо её выражало высшую степень снисхождения — она молчала.
У Полины зазвонил телефон. Костя.
— Поль, ну как там мама?
— Лежит. Операция завтра в десять. Нужно привезти компрессионные чулки и быть здесь к восьми утра. Ты сможешь?
— Завтра? Блин, Поль, у нас сдача... Я попробую к обеду вырваться. А утром ты не можешь?
— Костя. У меня Даша. У меня работа. Я эти два дня только сюда и езжу. Мне завтра на работу надо, проверка.
— Ну она же лежит... Ей страшно... Ты же понимаешь, ей кроме нас некому...
— Кроме нас — или кроме меня?
— Ну что ты начинаешь...
— Я не начинаю. Я спрашиваю. Ты завтра утром будешь — да или нет?
— Я постараюсь...
— Понятно. «Постараюсь» — значит нет. Как всегда.
Полина нажала отбой. В палате повисла тишина, нарушаемая только мерным капаньем капельницы.
— Не ругай его, — подала голос Фаина Николаевна. — Он работает. Семью кормит. А ты — жена. Ты должна помогать. Это женское дело.
И тут Полину прорвало. Словно плотина рухнула, сдерживаемая годами.
— Женское дело? — переспросила она. Голос её звучал странно, незнакомо. Твёрдо. — Хорошо. Давайте посчитаем женские дела, Фаина Николаевна. За два дня я: отпросилась с работы, потеряла дни отпуска. Оставила ребёнка с соседкой, Даша вчера плакала. Сварила бульон, купила лекарства на свои деньги. Привезла бельё. Говорила с врачом, потому что ваш сын «не может». Заполнила документы, потому что нужна подпись. И за всё это я услышала: бульон — плохой, ночнушка — не та, я — не справляюсь.
— Я не просила тебя приезжать! Я Косте звонила!
— А приехала — я! Как всегда! Потому что Костя звонит вам на три минуты, говорит «мамочка, держись» — и вы его прощаете. А я еду через весь город с бульоном — и вы мне говорите, что курица бройлерная. Вы хоть раз задумывались — почему?
— Потому что он сын! Мой сын! А ты — чужой человек!
Эти слова ударили, как пощёчина.
— Вот. Наконец-то вслух. Я — чужой человек. Который восемь лет возит вам лекарства, моет полы, слушает претензии. Единственный чужой человек, который сейчас сидит рядом с вами. Потому что свои — на стройке.
Дверь была приоткрыта. Зоя стояла в коридоре и слушала.
— Ты мне всю жизнь испортила! — закричала Фаина Николаевна, пытаясь приподняться на локтях. — Костя был золотой мальчик! Внимательный! А ты его забрала! Увезла! Он перестал звонить! Перестал приезжать! Из-за тебя!
— Из-за меня? — Полина усмехнулась, горько и невесело. — Костя звонит вам каждый день. Каждый день! Но вам мало. Вам всегда мало. Вам нужно не чтобы он звонил — а чтобы он жил для вас. Без жены. Без ребёнка. Только вы и он. Но ему тридцать восемь. У него своя жизнь. И это не моя вина. Это его право.
— Уходи! — закричала свекровь. — Уходи отсюда! Не хочу тебя видеть! Пусть Костя приедет!
— Я только что звонила. Он не приедет. Вы это знаете.
— Тогда уходи! Я лучше одна! Одна лучше, чем с тобой!
Полина взяла сумку. Подошла к двери. В проёме стояла Зоя. Она смотрела на Полину и едва заметно покачала головой — то ли осуждая, то ли поддерживая.
Полина остановилась. Она стояла спиной к свекрови, вцепившись в ручку двери обеими руками.
— Фаина Николаевна. Я сейчас выйду. Поеду за Дашей. Потом — поеду к вам домой. Возьму белую ночнушку. Потом — вернусь сюда. К вечеру. Привезу ночнушку и чулки на завтра. И завтра утром — в восемь — буду здесь. Перед вашей операцией.
В палате стало тихо. Свекровь тяжело дышала.
— Зачем? — хрипло спросила она. — Если я тебя гоню?
Полина не обернулась.
— Не потому что вы попросили. И не потому что Костя не может. А потому что мне будет стыдно, если я не приду. Потому что я так устроена. И вы это знаете. И вы этим пользуетесь. Каждый день. Восемь лет.
— Тогда зачем ты это говоришь?!
— Потому что раньше я приходила и молчала. А теперь буду приходить и говорить. Каждый раз. Что бульон — нормальный. Что ночнушка — чистая. Что я — не чужая. И если вам от этого неудобно — привыкайте. Потому что я — единственное, что у вас есть. И вы, Фаина Николаевна, это тоже прекрасно знаете.
Она вышла в коридор.
Зоя ждала её.
— Вернётесь?
— Вернусь.
— Зачем?
Полина посмотрела на санитарку усталыми, сухими глазами.
— Потому что завтра ей разрежут бедро и вставят железку. И она будет лежать — одна, в казённой палате. И ей будет больно. И страшно. И она никому не скажет, что ей страшно. Потому что она — учительница, железная леди. Но она боится. Я видела сегодня, когда она бульон пила. Руки тряслись. Не от злости. От страха.
Зоя долго смотрела на неё.
— Вы — хороший человек.
— Я — уставший человек. Но спасибо.
— Я за ней присмотрю ночью. Не переживайте.
Полина кивнула и пошла по длинному больничному коридору к выходу. Зоя смотрела ей вслед, опираясь на швабру.
Зоя вернулась в палату. Фаина Николаевна лежала лицом к стене, натянув одеяло до подбородка.
— Фаина Николаевна, — тихо позвала Зоя. — Давайте подушку поправлю.
— Не надо, — глухо отозвалась та.
Зоя всё равно подошла. Поправила сбившуюся подушку, расправила складки на одеяле. Поставила стакан с водой поближе.
— Зоя... — голос свекрови дрогнул. — Она вернётся?
— Вернётся. Она сказала — к вечеру.
— С белой ночнушкой?
— С белой.
Повисла долгая пауза. Только капли в капельнице отсчитывали секунды.
— Бульон был хороший, — вдруг сказала Фаина Николаевна. Совсем тихо, почти шёпотом.
— Я знаю, — кивнула Зоя.
— Вы ей... не говорите.
— Не скажу. Но вы бы — сказали. Сами. Когда вернётся.
Свекровь не ответила. Она закрыла глаза. Её рука, свободная от иглы, лежала поверх одеяла, и пальцы судорожно сжимали ткань, словно пытаясь удержать что-то ускользающее. Но в палате никого не было. Только чужая женщина со шваброй. И пустая чашка из-под бульона на тумбочке.
Бульон был хороший. Три простых слова, которые Фаина Николаевна сказала санитарке — но не смогла сказать невестке. Потому что сказать «спасибо» — значит признать, что ты нуждаешься. А признать, что нуждаешься — значит признать, что ты больше не главная. И это для неё было страшнее любой операции.