Нина Аркадьевна не приглашала в гости — она вызывала. Как вызывает генеральный директор провинившегося подчинённого на ковёр. В этот раз вызов пришёл в воскресенье утром: «К двум часам жду. С детьми. Разговор есть».
Костя, как всегда, даже не спросил «зачем». Он просто пошёл бриться и искать парадную рубашку.
Ирина смотрела на мужа и чувствовала привычную, тупую усталость. Семь лет брака. Ипотека за «однушку», кредит за машину, вечная нехватка денег до зарплаты. И свекровь, которая живёт одна в четырёхкомнатной «сталинке», где три комнаты закрыты на ключ.
«Там вещи отца, — говорила Нина Аркадьевна, поджимая губы. — Нечего там пыль гонять. Память должна быть неприкосновенна».
Ирина знала, что свекровь платит за эту «память» по пятнадцать тысяч коммуналки в месяц. Пока они с Костей считали копейки на зимнюю обувь детям.
Когда они вошли в квартиру, трёхлетний Данька сразу спрятался за ноги матери. Он помнил бабушку. Помнил, как в прошлый раз она вырвала у него из рук железную машинку с криком: «Не смей! Это дедушкина коллекционная! Слюнями закапаешь!»
— Проходите, чего встали, — Нина Аркадьевна вышла в коридор в строгом платье, будто собралась в театр. — Дети, руки мыть и за стол.
Стол в гостиной ломился от хрусталя. Салфетки в кольцах, серебряные приборы, которые доставали раз в год.
— Мам, что за повод? — спросил Костя, нервно поправляя воротник. — У кого-то юбилей?
— Сядьте, — отрезала мать. — Поговорим, когда дети поедят.
Обед прошёл в напряжённой тишине. Слышно было только, как стучат вилки о фарфор. Ирине кусок в горло не лез. Она знала свою свекровь — бывшего финансового директора завода. У этой женщины ничего не бывает просто так. Если она достала хрусталь — значит, будет бить. Больно и прицельно.
Когда дети наконец доели и убежали играть в коридор, Нина Аркадьевна отодвинула тарелку. Сложила руки перед собой в замок — жест, от которого у всего завода раньше дрожали коленки.
— Я продаю квартиру, — сказала она ровно.
Костя выронил ложку. Она звякнула о блюдце, расколов тишину.
— Что? Мам... это же папина квартира. Ты же говорила — это память...
— Папы десять лет как нет, Костя. А квартира жрёт деньги. Я тут посчитала — за десять лет я отдала почти два миллиона рублей за отопление пустых комнат. Хватит. Я не для того всю жизнь работала, чтобы кормить ЖКХ.
Ирина молчала. Она чувствовала подвох.
— Квартира стоит восемнадцать миллионов, — продолжила свекровь, глядя сквозь невестку. — Я уже нашла покупателя. Себе беру «однушку» в соседнем доме за пять. Остаётся тринадцать.
Она сделала паузу, наслаждаясь эффектом.
Тринадцать миллионов. Сумма, которая могла решить все их проблемы. Закрыть ипотеку, раздать долги, купить детям нормальную одежду, съездить наконец на море.
— И вот что я решила, — Нина Аркадьевна достала из папки под столом распечатанный лист. Положила на скатерть. Костя потянулся было взять, но мать накрыла бумагу ладонью. Тяжёлой, властной ладонью с крупным перстнем. — Сначала условия. Тринадцать миллионов я отдаю вам. Вы гасите ипотеку, кредиты, остальное — на счета детям. Но.
Это «но» повисло над столом, как топор палача.
— У меня одно условие.
Ирина подняла глаза. Взгляд у свекрови был холодный, расчётливый.
— Говорите, Нина Аркадьевна.
— Ирина уходит от Кости.
В комнате стало так тихо, что было слышно, как тикают настенные часы.
— Что? — прошептал Костя.
— Ты слышал, сынок. Я даю деньги. Твои дети обеспечены до института. Ты свободен от долгов. Но эта женщина уходит. Развод. Чисто, быстро, по согласию. Дети остаются с отцом.
— Вы серьёзно? — голос Ирины дрогнул, но она не опустила глаза.
— Я финансист, деточка. Я всегда серьёзна, когда речь идёт о больших деньгах.
Костя вскочил, опрокинув стул.
— Мам, ты совсем?! Это моя жена! Мать моих детей! Мы семь лет вместе!
— Сядь! — рявкнула Нина Аркадьевна так, что хрусталь в серванте отозвался дрожью. — Я ещё не закончила. Ты думаешь, я просто так это решила?
Она снова полезла в папку.
— На, полюбуйся. Твоя «святая» жена.
На стол веером легли фотографии. Цветные, чёткие, напечатанные на плотной бумаге.
Ирина в кафе с мужчиной. Ирина у подъезда с тем же мужчиной. Мужчина в машине наклоняется к ней и касается губами её щеки. В углу каждого снимка — дата. Четырнадцатое октября. Три недели назад.
Костя схватил снимки. Руки у него тряслись так, что бумага ходила ходуном.
— Я не нанимала детективов, денег жалко, — брезгливо бросила свекровь. — Соседка Валентина прислала. Она как раз напротив того кафе живёт, всё видела. Не благодари.
Ирина смотрела на фото. Лицо её окаменело. Но не от страха — от гнева.
— Нина Аркадьевна, — тихо сказала она. — Вы сидели на этих фотографиях три недели. Три недели вы улыбались мне при встрече. Звали на обед. Целовали внуков. Три недели готовили эту сцену. Репетировали перед зеркалом?
— Не дерзи, — усмехнулась свекровь. — Не в том ты положении, милочка.
— В каком я положении? В положении женщины, которую шантажируют за обеденным столом при её же детях? Вы ведь не ради Кости это делаете. Вам на Костю плевать. Вы хотите, чтобы я стояла тут, раздавленная, и плакала. Чтобы он увидел, какая я «грязная». Чтобы вы наконец выиграли в этой войне, которую сами же и начали.
— Я хочу, чтобы мой сын не жил с предательницей! — закричала Нина Аркадьевна.
— А вы его не предаёте? — Ирина встала. — Семь лет он просил у вас помощи, хоть копейку. Вы отказывали. Семь лет ваши внуки спали в одной комнате, пока вы запирали три спальни на ключ. Семь лет ваш сын работал на износ, а вы платили коммуналку за пустые стены. Кто из нас его предал?
— Я его растила! Я его человеком сделала!
— Вы его контролировали. Это разные глаголы, Нина Аркадьевна.
Костя медленно опустил фотографии на стол. Он смотрел в одну точку.
— Ирин... — голос его был глухим, чужим. — Кто это?
Ирина выдохнула. Снова опустилась на стул.
— Это Олег. Мой бывший однокурсник.
— Любовник? — торжествующе вставила свекровь.
— Юрист, — отрезала Ирина. — Я ходила к нему на консультацию.
— На консультацию? — Нина Аркадьевна рассмеялась резким, неприятным смехом. — В кафе? Костя, ты слышишь, что она говорит?
— Он поздоровался со мной, как здороваются все нормальные люди — коснулся щеки при встрече, — спокойно ответила Ирина. — На фото ракурс такой. И вы это прекрасно знаете, Нина Аркадьевна. Потому что у вас наверняка есть и четвёртая фотография — где мы сидим за столом с документами, а не с бокалами вина. Но вы её не выложили. Она вам картину портит.
Свекровь не дрогнула, но Ирина заметила, как сжались её пальцы на скатерти.
Костя поднял глаза на жену:
— Какая консультация, Ирин? По какому вопросу?
Ирина посмотрела на мужа. Долго. С горечью.
— По вопросу раздела имущества, Костя. Я хотела подать на развод.
Лицо Кости осунулось, стало чужим.
— Что?..
— Не из-за другого мужчины. Из-за тебя.
— Из-за меня?
— Да. Потому что за семь лет ты ни разу — слышишь, ни разу! — не сказал своей матери «нет». Она забрала у трёхлетнего Даньки машинку, довела ребёнка до слёз — ты промолчал. Она назвала меня «бесприданницей» при твоих друзьях — ты промолчал. Она закрыла комнаты, пока мы ютились в клетушке — ты промолчал. Я не искала любви на стороне, Костя. Я искала выход. Потому что жить рядом с мужчиной, который вроде бы есть, но которого на самом деле нет, — это хуже, чем быть одной.
— Почему ты мне не сказала? — прошептал он.
— А ты бы услышал? Ты и сейчас смотришь не на меня. Ты смотришь на фотографии, которые тебе подсунула мама.
Нина Аркадьевна победно выпрямилась:
— Ну вот. Я же говорила. Развод всё-таки будет. Деньги своё дело сделали.
Ирина повернулась к ней:
— Нет. Не будет.
— Не поняла?
— Олег задал мне тогда один вопрос. «А вы мужа любите?» Я ответила «да». И он сказал: «Тогда не разводитесь с мужем. Разводитесь с его матерью». Я тогда не поняла, что он имел в виду. Сейчас — поняла.
Ирина встала, подошла к Косте и положила руку ему на плечо. Тёплую, тяжёлую руку.
— Костя. Посмотри на меня. Не на неё. На меня.
Он поднял голову. В его глазах стояли слёзы.
— Я никуда не уходила. И не уйду. Но сейчас ты сделаешь выбор. Не между мной и мамой — этого не надо. Сделай выбор между тем Костей, который молчит и терпит, и тем, который наконец скажет вслух то, что думает. Прямо сейчас. При ней. При мне. Что ты думаешь?
В квартире повисла тишина.
Из коридора донёсся звонкий голос Полины: «Двадцать один, двадцать два... я иду искать!» Дети играли в прятки, не зная, что в гостиной рушится и собирается заново их мир.
Костя медленно встал. Посмотрел на мать. Потом на стол, заваленный «компроматом».
Взял лист с условиями. И медленно, с хрустом, разорвал его пополам.
— Мам. Убери деньги. Убери фотографии. Убери свои условия. Я не продаюсь. И Ирина не продаётся.
— Костя, ты дурак? — ахнула Нина Аркадьевна. — Это же миллионы!
— Я не закончил.
Голос сына стал твёрдым. Таким, каким Нина Аркадьевна его не слышала никогда.
— Ты закрыла от внуков три комнаты, потому что «вещи отца». Я недавно заходил в гараж — забирал зимнюю резину. Знаешь, что в «Волге»? Пустой салон и пустой багажник. Ты продала все папины инструменты, его удочки, его коллекцию монет — на барахолке, три года назад. Мне сосед по гаражу рассказал. Я долго не хотел в это верить. Но сегодня — поверил.
Нина Аркадьевна резко отвернулась к окну.
— Те комнаты пустые, мам. Там нет памяти. Ты держишь их закрытыми не ради отца. А ради власти. Чтобы мы знали своё место. Чтобы мы просили.
— Это неправда! — крикнула она, вскакивая.
— Хватит! — Костя ударил ладонью по столу. — Мне сорок лет. У меня двое детей и жена, которая собиралась уйти не к другому мужчине, а просто в никуда — потому что я был тряпкой. Она права. Я был тряпкой. Но сегодня — последний такой день.
Он сгрёб фотографии со стола и швырнул их в мусорное ведро в углу.
— Хочешь продать квартиру — продавай. Деньги твои. Мы не возьмём ни копейки с условиями. А без условий... это уже твоя совесть. Мы поехали.
Костя подхватил Даньку на руки. Полина, испуганная криком, прижалась к Ирине. Семья пошла к двери.
Нина Аркадьевна осталась стоять посреди гостиной. Одна. Вокруг неё мертво блестел хрусталь. На полу валялись обрывки договора.
Она слышала, как хлопнула входная дверь. Щёлкнул замок.
Тишина придавила её. Тринадцать миллионов. Победа. Она должна была праздновать. Но руки не слушались — она не могла налить себе воды.
Она подошла к окну. Отодвинула тяжёлую штору.
Внизу, у подъезда, Костя усаживал детей в машину. Ирина что-то говорила ему. И он, вместо того чтобы сесть за руль, обнял её — прямо на улице, на ветру. Крепко и отчаянно.
Нина Аркадьевна сунула руку в карман домашнего халата. Пальцы нащупали связку ключей. Ту самую. От закрытых комнат.
Она рванула шпингалет окна.
— Костя!
Крик получился хриплым, срывающимся.
Сын остановился. Поднял голову. Ирина тоже посмотрела вверх.
Нина Аркадьевна высунула руку с ключами в окно. Металл звякнул на ветру.
— Комнаты пустые! — крикнула она. — Ты прав! Там ничего нет!
Ветер трепал её идеальную причёску.
— Но их можно заполнить!
Костя молчал. Смотрел на мать.
— Кровать Полине я уже присмотрела! — кричала она, и голос её дрожал. — В «Мебельном» на Ленина. Со скидкой. Хорошая кровать, из массива!
Ирина, стоя внизу, закрыла глаза. Не от радости — от внезапной, накатившей усталости. Семь лет холодной войны. Семь лет унижений. А перемирие начинается с крика в форточку и скидки на детскую мебель.
Костя помолчал. Потом громко, чтобы долетело до четвёртого этажа, ответил:
— Мам. Мы обсудим.
Нина Аркадьевна замерла.
— «Обсудим» — это «нет»? — крикнула она с надеждой и страхом одновременно.
— «Обсудим» — это «обсудим», — ответил сын. — Я больше не принимаю решений один. И ты за нас не принимаешь. Мы решим вместе. Я и Ирина.
Он сел в машину. Двигатель заурчал.
Нина Аркадьевна стояла у окна. Ключи давили на ладонь. Она видела, как Полина машет ей из-за стекла: «Пока, баба Нина!»
Она не помахала в ответ. Рука не поднималась. Она не умела быть мягкой.
Но ключи она не убрала обратно в карман, где они лежали годами. Она положила их на подоконник. На самое видное место. Рядом с горшком герани.
Костя позвонил через два дня. Голос был усталый, но спокойный.
— Мам, покажи ту кровать. Если Ирине понравится — возьмём.
Нина Аркадьевна надела пальто за три минуты — абсолютный рекорд для женщины, которая обычно собиралась час.
Ирина в магазин не поехала. Она осталась дома. Напекла блинов — гору, с маслом, как любил Костя. И впервые за семь лет не закрыла входную дверь на все замки.
Она оставила один замок открытым. На всякий случай. Вдруг свекровь решит зайти после магазина — без звонка, без предупреждения.
И впервые за семь лет Ирина подумала, что это будет не вторжение врага, а визит родни. Сложный, шумный — но всё же визит.