— Твоё место — объедки! — звонкий голос золовки перекрыл шум застолья.
Лариса вырвала у меня из-под носа тарелку с последним куском заливного. В комнате повисла тишина, тяжелая, как чугунная крышка. Даже дядя Миша, до этого громко чавкавший огурцом, замер с открытым ртом. Я смотрела на пустую скатерть перед собой, чувствуя, как немеют кончики пальцев.
Сергей, мой муж, сидел во главе стола. Юбиляр. Сорок лет. Он сжимал ножку бокала так, что та, казалось, вот-вот хруснет.
Все началось ещё с порога. Лариса, старшая сестра мужа, влетела в квартиру вихрем, принеся с собой запах дешевых духов и претензий. Отношения у нас не сложились сразу. Я для неё — «бесхребетная клуша», она для меня — неизбежное стихийное бедствие. Сергей, человек мягкий, вечно твердил: «Ира, потерпи, у неё жизнь не сахар, характер такой». И я терпела. Пять лет глотала обиды, как горькие таблетки.
В этот раз я расстаралась. Двое суток у плиты: холодец прозрачный, как слеза, буженина по бабушкиному рецепту, три слоеных салата. Квартиру вылизала до блеска.
Лариса прошла на кухню, даже не разувшись. Ткнула пальцем в салатницу:
— Опять майонезные Альпы? Сережа и так раздобрел, скоро в двери боком проходить будет. О здоровье брата совсем не думаешь.
Я промолчала, нарезая хлеб.
— А рубашка эта... — она скривилась, глядя на вошедшего Сергея. — Кто выбирал? Цвет покойницкий. Тебе, Сережа, яркое надо, чтобы моль в глазах не рябила.
Муж виновато улыбнулся, поправляя воротник:
— Лар, ну нормальная рубашка. Ира подарила.
— Понятно, — хмыкнула она. — Вкус у твоей жены, как у сельской библиотекарши. Ничего, я тебе на следующий праздник нормальную вещь привезу.
За столом она царила. Перебивала тосты, громко хохотала над своими шутками, от которых гостям становилось неловко. Я бегала челноком между кухней и гостиной: подносила горячее, убирала грязную посуду. Сама и куска проглотить не успела.
— Ирочка, мясо суховато, — вещала Лариса, набивая рот моей бужениной. — Передержала. Ну ничего, с голодухи и такое сойдет.
— Изумительное мясо! — вступился друг Сергея, Вадим. — Тает во рту!
Лариса смерила его взглядом, каким смотрят на таракана:
— Мужики вечно готовы есть подметку, лишь бы самим не готовить. А я, как родная сестра, должна правду говорить. Критика — двигатель прогресса. А то Сережа совсем в болоте мещанском увязнет.
Сергей молчал. Он просто опрокидывал рюмку за рюмкой, глядя в тарелку. Мне было физически больно от его молчания. Он словно уменьшался в размерах под этим потоком яда.
К чаю стол опустел. Остались нарезки да тот самый кусок заливного. Я наконец присела на край стула, почувствовав, как гудят ноги. Голод скрутил желудок. Потянулась вилкой к блюду.
И тут её рука метнулась через стол, как кобра.
— Куда? Гостям не хватило, а она наворачивает! Тете Вале вон не досталось!
— Тетя Валя отказалась, — тихо сказала я, пытаясь сохранить лицо. — Отдай тарелку.
Золовка усмехнулась. Её лицо раскраснелось от вина и безнаказанности. Она демонстративно сгребла заливное себе, а мне пододвинула блюдце с обглоданными куриными костями и хлебными корками.
— На вот, погрызи. Твоё место — объедки! Кто не работает, тот не ест. А ты только и умеешь, что на шее у брата сидеть да глазами хлопать. Прислуга должна знать свой шесток.
Вот тогда и наступила та самая тишина.
Это было не просто хамство. Это был публичный расстрел. Она хотела не еды, она хотела моего унижения. Чтобы я заплакала, убежала, чтобы праздник превратился в её бенефис.
Я начала медленно вставать, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.
Резкий звук отодвигаемого стула прозвучал как выстрел.
Сергей поднялся. Он был бледен, губы сжаты в тонкую линию. В глазах, обычно таких по-собачьи добрых, сейчас стоял лед. Он обошел стол, подошел ко мне. Взял блюдце с костями и аккуратно отставил в сторону. Потом положил свою теплую, тяжелую ладонь мне на плечо, заставляя сесть обратно.
— Сережа, ты чего вскочил? — голос Ларисы дрогнул, сбившись с победной ноты. — Я же пошутила! У твоей жены с юмором совсем беда...
— Замолчи, — сказал он. Тихо, без крика. Но от этого тона у меня мурашки побежали по спине.
Лариса поперхнулась воздухом.
Сергей обвел взглядом притихших гостей и посмотрел на сестру. Смотрел долго, словно видел её впервые.
— Я долго терпел, Лариса. Годами молчал. Думал: родная кровь, одна семья. Оправдывал тебя. Думал, ты поймешь, увидишь, как Ира старается, как она заботится о нашем доме.
Он сжал мое плечо крепче.
— Но я ошибся. Ты не хочешь ничего видеть. В тебе нет любви, только желчь. Ты пришла в мой дом, села за мой стол, который накрыла моя жена, и смеешь её унижать? Смеешь указывать ей место?
— Я правду говорю! — взвизгнула Лариса, пытаясь вернуть контроль. — Она тебе не пара! Я добра тебе желаю!
— Добра? — Сергей горько усмехнулся. — Подсовывая объедки моей жене на глазах у друзей? Это твоё добро?
В комнате было слышно, как тикают часы. Каждое слово падало в тишину весомо, как камень.
— Запомни, сестра. И все запомните. Дом — это не стены и не мебель. Дом — это очаг, который каждая женщина должна создавать и хранить. Ира создала этот уют. Она — душа этого дома. А ты...
Сергей посмотрел на неё с брезгливостью, словно на грязное пятно на скатерти.
— Очень жаль, что у моей сестры нет стремления к семье, только злоба и низкие поступки. Ты разрушаешь всё, к чему прикасаешься. Ты одинока не потому, что мужики плохие, а потому что никто не захочет жить на пороховой бочке. Но свой дом взрывать я не позволю.
— Ты... ты меня выгоняешь? — прошептала Лариса, пятнами покрываясь. — Родную сестру? Из-за этой кухарки?
— Не смей, — оборвал её Сергей. Голос стал твердым, как сталь. — Ни одного плохого слова про мою жену я больше не потерплю. Мы таких людей, которые не уважают хозяев, в своей семье терпеть не будем. Вставай и уходи. Сейчас же. Прощай.
Лариса вскочила, опрокинув стул.
— Да ноги моей здесь не будет! Подкаблучник! Предатель! Мать бы тебя прокляла!
— Мать учила нас уважать людей, Лариса. Ты этот урок прогуляла.
Хлопнула входная дверь. С вешалки в коридоре упал плащ, но никто не шелохнулся.
Сергей тяжело опустился на стул рядом со мной. Он выглядел так, словно разгрузил вагон угля, но плечи его были расправлены. Он взял мою руку и поднес к губам.
— Прости, Ириш. Прости, что я так долго был слепым. Я идиот. Думал, само рассосется. Но больше этого не будет.
Я смотрела на него и видела не того удобного Сережу, а мужчину. Своего мужа.
— Все хорошо, — прошептала я. Слезы все-таки потекли, но теперь это было облегчение.
— Ну, Серега... — выдохнул Вадим, нарушая оцепенение. — Ты даешь. За мужской поступок! Ира, несите торт, к черту эти разборки!
Остаток вечера прошел удивительно тепло. Словно вместе с Ларисой из квартиры вытянуло сквозняком всю затхлость и напряжение. Мы пили чай, ели «Наполеон», и никто больше не вспоминал о скандале.
Когда за последним гостем закрылась дверь, мы с Сергеем убирали со стола. Я мыла посуду, он вытирал. Мы молчали, но это было самое уютное молчание за все годы.
Лариса звонила потом. И не раз. Пыталась давить на жалость, угрожала, потом снова оскорбляла. Сергей молча заблокировал её номер.
— Семья — это не те, с кем у тебя общая ДНК, — сказал он тогда, убирая телефон. — Семья — это те, кто стоит за твоей спиной, когда весь мир против. А токсичные отходы надо утилизировать, а не хранить в гостиной.
И знаете, дышать в доме стало легче. А тот «Наполеон» оказался самым вкусным в моей жизни. Видимо, главный ингредиент любого блюда — это спокойствие хозяйки и уверенность, что её никому не дадут в обиду.