Двести кустов помидорной рассады стояли в стаканчиках на подоконнике. Два месяца работы. Я сеяла в январе — «Бычье сердце», «Чёрный принц», «Розовый гигант». Каждый сорт в своём лотке, подписанный фломастером. Пикировала в феврале. В марте — закаливала, выставляя на веранду по часу. Грунт, стаканчики, семена — восемь тысяч рублей. Для меня это не мелочь. На пенсию в девятнадцать четыреста — не мелочь.
А потом приехал Гущин и поставил забор.
Андрей Гущин купил соседний участок три года назад. До него там жил Степаныч — тихий дедок, пчёлы у него были, мы мёд менялись на помидоры. Степаныч умер, дети продали. Пришёл Гущин. Бизнесмен, автосервис на Каширке. Жена Ирина, двое детей-подростков, которые на участке не появлялись — им тут скучно.
Первый год Гущин строил дом. Нормальный, двухэтажный, с гаражом. Я не мешала. Он не мешал. Здоровались через забор — тогда ещё старый стоял, Степанычев, штакетник полтора метра, как положено. Ирина иногда заходила за укропом и петрушкой. Нормальные соседи. Были.
На второй год Гущин начал поглядывать на мой участок. Не на землю — на грядки. С террасы его дома они были видны: восемь длинных грядок, укрытые плёнкой, рассада в стаканчиках, бочки с водой, компостная куча в углу. Рабочий участок. Живой.
– Тамар, – сказал он однажды, перегнувшись через штакетник. – А чего ты всё ковыряешься? Продала бы участок. Я бы купил. За нормальные деньги.
Я стояла по колено в грядке, пересаживала огурцы. Разогнулась. Вытерла руки о фартук. Привычка — вытираю, даже когда руки чистые. Пятнадцать лет на этом участке. Мы с мужем купили его в две тысячи одиннадцатом, когда Коля ещё был жив. Вместе ставили теплицу, вместе таскали чернозём, вместе первый урожай собирали. Коля умер пять лет назад. Участок остался. И я на нём.
– Не продам, – сказала я.
– Ну смотри, – ответил Гущин. И как-то странно улыбнулся.
Через полгода — в январе этого года — он поставил забор. Без предупреждения. Я уезжала к сестре на три дня. Вернулась — и вместо штакетника увидела стену.
Три метра. Профнастил. Глухой. Коричневый, как ржавчина. От моих грядок — метр двадцать. Вся южная сторона участка — закрыта. Тень легла на шесть грядок из восьми. Утром — тень. До обеда — тень. Солнце пробивалось только после двух, и то — краешком.
Я стояла у забора и смотрела вверх. Три метра — это два моих роста. Сплошное железо. Ни щели, ни просвета. Как в колодце.
Вышла через калитку. Обошла вокруг. Позвонила в ворота Гущиным. Открыл сам — в поло, с кружкой кофе, свежий, бодрый.
– Андрей, – сказала я. – Это что?
– Забор.
– Три метра?
– Ну да. Надоело на грядки смотреть из окна. Мне неэстетично.
Неэстетично. Мои помидоры — неэстетично. Пятнадцать лет урожая, сто двадцать тысяч за сезон — неэстетично. Мне с этих помидоров жить. А ему — неэстетично.
– По нормам, – сказала я, – забор между участками — полтора метра максимум. И не глухой. Сетка или штакетник. С просветами. Чтобы не затенять соседний участок.
Я это знала не потому что юрист. Я агроном. Тридцать лет стажа. Колхоз, совхоз, потом фермерское хозяйство — пока не закрылось. Нормы инсоляции, режим освещения, потребности культур — это моя работа. Была.
Гущин отхлебнул кофе.
– Тамар, мой участок — что хочу, то и ставлю. Не нравится — в суд подавай.
И закрыл ворота.
Я стояла перед его воротами — железными, под цвет забора, тоже новыми. Руки вытерла о фартук. Пальцы пахли землёй — с утра пересаживала рассаду. Ту самую рассаду, которой теперь не хватит света.
Вечером я позвонила Валентину Палычу. Председатель нашего СНТ. Семьдесят два года, бывший прораб, знал все нормы наизусть. Мы дружили — я ему помидоры, он мне доски на грядки. Нормальное соседство.
– Палыч, Гущин забор поставил. Три метра. Профнастил. Глухой.
– Ёлки-палки, – сказал Палыч. – Он согласовывал?
– Нет.
– Я проверю.
Через два дня Палыч подтвердил: согласования нет. По уставу СНТ забор между участками — полтора метра, сетчатый или решётчатый. Глухой можно только по согласованию с соседом и правлением. Ни того, ни другого.
Палыч написал Гущину официальное уведомление. На бланке правления. С печатью. «Просим привести ограждение в соответствие с нормами в течение тридцати дней».
Я была при этом. Палыч отнёс бумагу лично. Гущин вышел на крыльцо, прочитал. Посмотрел на Палыча. Посмотрел на меня.
И порвал.
Спокойно, медленно. На четыре части. Бросил на землю.
– Пусть через суд сносят, – сказал он. – Мне плевать на ваше правление.
Палыч побагровел. Он прораб, человек советской закалки. Для него бумага с печатью — это серьёзно. А тут — порвал и бросил.
– Значит, через суд, – сказала я. Не крикнула. Сказала. – Я не отступлю, Андрей.
Гущин усмехнулся. Ушёл в дом.
На следующей неделе у въезда на мой участок появился грузовик. «ГАЗель» из автосервиса Гущина — с надписью «АвтоПлюс» на борту. Стояла поперёк проезда. Я не могла ни проехать, ни вывезти рассаду.
Суббота — рыночный день. Я каждую субботу с мая по сентябрь везла товар на рынок. Помидоры, огурцы, зелень, перец. Рано вставала, грузила ящики в свою «четвёрку», ехала к шести. К обеду — распродано. Семь-восемь тысяч за субботу. За сезон — сто двадцать тысяч.
Грузовик стоял. Я позвонила Гущину. Не ответил. Вышла, обошла. Замок на дверях кабины, ключей нет. Поставлен вплотную к моей калитке.
Первую субботу я пропустила. Вторую тоже. Четырнадцать тысяч. Для Гущина — мелочь. Для меня — почти вся пенсия.
В воскресенье вечером собрались соседи — у Палыча на участке, чай пили, как обычно. Пришли Мироновы, Кузьмичёвы, тётя Рая с третьей линии. Пришёл и Гущин. С Ириной. Сел, ноги вытянул, смотрел поверх голов — привычка.
Кузьмичёв спросил:
– Андрей, а чего грузовик у Тамары стоит?
– Место удобное, – ответил Гущин. И повернулся ко мне. – Тамар, ты бы продала участок. Я нормальную цену дам. Зачем тебе тут ковыряться? Одна, без мужика. Тяжело же.
При всех. При соседях, которые пятнадцать лет видели, как я «ковыряюсь». Как таскала шланги, как ставила теплицу, как в сорокаградусную жару поливала двести кустов помидоров из бочки, потому что водопровод отключили. Одна, без мужика. Да. Потому что мужик умер. И я не продала участок. Не бросила. Не сдалась.
Ирина рядом с ним опустила глаза. Ей было стыдно. Я это видела.
– Андрей, – сказала я. – Я пятнадцать лет тут землю обрабатываю. А ты — три года. И за три года — забор незаконный, проезд перекрыл грузовиком, уведомление правления порвал при свидетелях. Кто тут лишний — вопрос спорный.
Тишина. Миронов закашлялся. Тётя Рая подвинула чашку.
Гущин встал. Посмотрел на меня сверху — он высокий, я ему по плечо.
– Посмотрим, кто тут лишний, – сказал он. И ушёл.
Ирина побежала за ним. На пороге обернулась. Рот открыла — хотела что-то сказать. Не сказала.
На следующий день я вызвала участкового. Молодой, в форме, с блокнотом. Осмотрел грузовик, составил протокол. Грузовик убрали к вечеру. Гущин на участке не появлялся — Ирина сама отогнала «ГАЗель» к их воротам.
Проезд открылся. Но забор стоял. Три метра. Глухой. И тень лежала на моих грядках как одеяло.
В апреле я высадила рассаду. Двести кустов. Перенесла их из стаканчиков в грунт. Полила. Укрыла плёнкой на ночь. Делала всё как всегда — как каждый год пятнадцать лет подряд.
Через три недели стало понятно.
Кусты не росли. Стояли — зелёные, живые, но тощие. Листья бледные, стебли тонкие. Помидорам нужно минимум шесть часов прямого солнца в день. Я агроном, я это знаю не из интернета — из тридцати лет практики. Шесть часов — минимум. Хорошо — восемь. А мои грядки получали три. Три часа — после двух, когда солнце переваливало через трёхметровую стену и доставало до земли.
К маю половина кустов пожелтела. К концу мая — погибла. Сто двадцать из двухсот. Я выдёргивала их руками. Корни слабые, белые, не успели вцепиться. Стебли ломались без хруста — мягкие, как трава.
Два месяца работы. Восемь тысяч рублей на семена и расходники. Потенциальный урожай с этих кустов — тысяч шестьдесят за сезон. Половина моего годового дохода с огорода.
Я стояла на коленях в грядке. Мёртвые кусты в руках. Земля под коленями — холодная, майская. За спиной — трёхметровая стена коричневого профнастила. Тень.
Руки потянулись к фартуку. Вытерла. Чистые руки, грязный фартук. Привычка. Пятнадцать лет.
Я встала. Колени захрустели. Пятьдесят девять лет, не девочка. Посмотрела на забор. Снизу вверх. Три метра. Двести восемьдесят тысяч — столько, по словам Палыча, стоит такой забор. Двести восемьдесят тысяч на то, чтобы убить мой огород.
Вечером я сняла фартук. Надела чистую рубашку — ту, в которой ходила на рынок. Причесалась. Достала папку, в которой лежали документы на участок, устав СНТ, копия уведомления, которое Гущин порвал, и фотографии — забора, тени на грядках, мёртвой рассады.
Позвонила Палычу.
– Палыч, я подаю в суд.
– Давно пора, Тамар.
– Мне нужно выступить на собрании. Чтобы все знали.
– В субботу общее. Выступишь.
В субботу на общем собрании СНТ было тридцать два человека. Все шесть линий. Гущин тоже пришёл — в рубашке, руки в карманах, стоял у стены. Ирины не было.
Палыч дал мне слово после отчёта правления.
Я встала. Папка в руках. Тридцать два человека смотрели на меня. Некоторых я знала пятнадцать лет. Некоторых — три года.
– Два месяца назад, – начала я, – мой сосед Андрей Гущин установил забор между нашими участками. Высота — три метра. Профнастил, глухой. Без согласования с правлением и без моего согласия. По нормам СП и уставу нашего СНТ, максимальная высота забора между участками — полтора метра, тип — сетчатый или решётчатый.
Я открыла папку. Достала фотографии.
– Вот мои грядки в прошлом году. – Солнечные, зелёные, ровные ряды помидоров. – А вот — в этом. – Тень. Бледные стебли. Жёлтые листья. – Шесть грядок из восьми затенены до двух часов дня. Помидорам нужно минимум шесть часов прямого солнца. Мои получают три. Результат — сто двадцать кустов погибли. Это два месяца работы, восемь тысяч рублей расходов и шестьдесят тысяч потерянного дохода за сезон.
Тишина. Кузьмичёв крякнул. Тётя Рая покачала головой.
– Я подала исковое заявление в суд, – продолжила я. – Требование — снос ограждения и приведение в соответствие с нормами. Плюс — возмещение убытков. Я бывший агроном. Тридцать лет стажа. Я знаю, сколько солнца нужно помидору. Я знаю, что такое инсоляция. И я знаю, сколько стоит чужое хамство — когда человек ставит стену в три метра, чтобы ему не портили вид.
Я посмотрела на Гущина. Он стоял у стены. Руки в карманах. Лицо каменное.
– Андрей дважды предлагал мне продать участок, – сказала я. – Теперь я понимаю, зачем забор. Не от вида. От меня. Чтобы я сама ушла. Не уйду.
Палыч кивнул. Миронов хлопнул ладонью по колену. Кто-то на задних рядах зашептался.
Гущин оторвался от стены. Посмотрел на меня — поверх головы, как всегда.
– Я поставил забор на своём участке, – сказал он. – За свои деньги. Двести восемьдесят тысяч. Имею право. А бабушка пусть судится, если делать нечего.
Бабушка. Мне пятьдесят девять. Я тридцать лет пахала на земле и ещё двенадцать — в колхозе. А он — бабушка.
– В суде разберутся, – сказала я. И села.
Собрание закончилось. Соседи расходились. Кто-то жал мне руку. Кто-то отводил глаза. Тётя Рая шепнула: «Молодец, Тамар». Кузьмичёв буркнул: «С соседями судиться — дело гиблое, но он нарвался». Молодая пара с пятой линии прошла мимо молча — они с Гущиным здоровались, ездили к нему на шашлыки.
Я шла к своему участку. Мимо забора. Три метра. Коричневый. Глухой. Тень лежала на грядках длинным тёмным языком. Я положила руку на профнастил. Железо было тёплое от солнца — того самого, которое до моих помидоров не доходило.
Дома я заварила чай. Села на веранде. Фартук висел на гвозде у двери. Я на него посмотрела. Не надела. Сидела в чистой рубашке, с папкой на коленях, и пила чай. Тишина. Птицы. За забором — ничего не видно. Три метра.
Прошло четыре месяца. Суд назначен на июль. Забор стоит. Гущин со мной не здоровается. Проходит мимо, смотрит сквозь. Ирина заходила один раз — в мае, за укропом. Как раньше. Я дала — пучок, большой, свежий. Она стояла у калитки и мяла его в руках. Начала что-то говорить — «Тамар, вы извините, он» — и не договорила. Из окна крикнул Гущин: «Ира, домой!» Она ушла. Укроп забрала.
Грядки я перенесла на дальнюю сторону участка — ту, что к лесу. Там солнце есть, но земля хуже. Глина, камни, пятнадцать лет я эту сторону не трогала — не нужно было. Теперь — нужно. Перекапывала три дня. Спина, колени, руки. Пятьдесят девять лет. Не девочка.
Помидоры посадила. Но половину от обычного — сто кустов вместо двухсот. На глине — не знаю, что вырастет. Может, нормально. Может, нет. На рынке в этом сезоне заработаю тысяч шестьдесят. Не сто двадцать. Шестьдесят тысяч разницы — это мои лекарства, это дрова на осень, это зимняя обувь, которую я ношу четвёртый год.
Соседи разделились. Палыч — за меня. Мироновы — за меня. Тётя Рая — за меня. Кузьмичёвы — «ты права, но зачем связалась». Молодая пара с пятой линии — молчат, но на шашлыки к Гущину ездят.
Палыч сказал: «Тамар, закон на твоей стороне. Нормы — на твоей стороне. Но нервы тебе никто не вернёт. И забор до июля будет стоять».
Забор стоит. Я смотрю на него каждое утро, когда выхожу на веранду с чаем. Три метра. Коричневый. Глухой. А за ним — чужой участок, чужой дом и человек, которому мои помидоры портили вид из окна.
Правильно я сделала, что подала в суд? Или надо было перенести грядки и не связываться?
***
Вам будет интересно: