В апреле снег растаял, обнажив черную, мокрую землю, проталины, прошлогоднюю траву и первые робкие цветы — подснежники, которые Анна находила в лесу и каждый раз замирала от их хрупкой, нежной красоты. Воздух пах прелью, сыростью и свободой. Зацвели вербы, покрылись пушистыми комочками, и в эти комочки хотелось уткнуться лицом и плакать.
Анна ходила в лес за хворостом — Егор велел готовить запас на лето, чтобы было чем топить печь, когда дожди начнутся. Хворост собирать нужно было далеко, у лесной речки, куда деревенские редко заглядывали — боялись волков да медведей, которые после зимы голодные выходили к людям. Но Анна не боялась. Лес стал ее единственным другом, единственным местом, где можно было вздохнуть свободно, где не ждал тяжелый кулак Егора и злые языки баб у колодца.
Она уходила рано утром, возвращалась затемно, тащила огромные вязанки, сгибаясь под их тяжестью, но в груди теплилась радость — целый день наедине с собой, с лесом, с ветром.
Однажды, в середине мая, когда лес уже оделся молодой листвой, а черемуха цвела так, что кружилась голова от сладкого запаха, она сидела на поваленной березе у речки, отдыхала, скинув платок, подставив лицо теплому солнцу. Вода в речке бурлила, весенняя, быстрая, пенилась у камней. Птицы заливались на все голоса — соловьи, дрозды, иволги. Анна закрыла глаза, слушая этот гомон, и впервые за много месяцев улыбнулась.
Вдруг затрещали кусты. Она вздрогнула, открыла глаза, схватилась за палку. Но из кустов вышел не медведь. Вышел Михаил.
Он был в старой гимнастерке без погон, рукава закатаны до локтей, открывая сильные, жилистые руки. На поясе — топор, за спиной — мешок с какими-то травами. Волосы мокрые от пота, лицо усталое, но глаза — серые, ясные — смотрели на нее с такой радостью и нежностью, что у Анны перехватило дыхание.
— Ты здесь? — удивился он, останавливаясь. — Я думал, медведь шастает. У реки сидеть опасно — они сюда на водопой ходят.
— Хворост собираю, — тихо ответила Анна, чувствуя, как краска заливает щеки. Сердце колотилось так, что, казалось, он слышит.
— Далеко забралась, — он присел рядом на корточки, положил топор на землю. — Страшно одной?
— Кого бояться? Зверя? — горько усмехнулась Анна, пряча глаза. — Зверь, он хоть понятный. Чует, где опасно, обходит стороной. А люди... всяко бывает.
Михаил помолчал, ломая в пальцах сухую веточку, потом бросил ее в воду и посмотрел на Анну долгим, внимательным взглядом. От этого взгляда по спине побежали мурашки — не страха, а чего-то другого, давно забытого.
— Ты вот что, Анна... Я тебя каждый день вижу. Как ты в лес идешь утром, как возвращаешься вечером. Как ты согнулась под вязанкой, будто тебе сто лет. Как у тебя синяки на руках. И на лице, хоть ты и прячешь, тоже вижу. Я тебе помочь хочу. Уйти от него надо. Совсем.
— Куда? — она подняла глаза, и в них блеснули слезы. — К родителям? К чужим людям? Кто примет беглую бабу?В тюрьму ?за побег от мужа...Сгнию...
— А так не сгниешь? — он взял ее за руку. Ладонь у него была теплая, шершавая, сильная, но не грубая. — У меня сестра в городе, за Уралом. Там завод, работа есть, общежитие для рабочих. Я тебя отправлю. Деньги на дорогу дам. А там устроишься, заживешь по-человечески.
— Зачем тебе это? — прошептала Анна, не отнимая руки.
Он молчал долго, глядя на воду, на быстрые струи, на пену у камней. Потом повернулся к ней, и в глазах его было такое, от чего у Анны остановилось сердце.
— Затем, что жить без тебя не могу, — выдохнул он тихо, будто признавался в страшном грехе. — Как увидел тебя у колодца в первый раз — запомнил. Как ты стояла, опустив голову, а ветер волосы трепал. Как ты подняла глаза, а в них — боль и чистота, будто у ребенка. И с тех пор каждую ночь ты мне снишься. Каждую ночь, Анна. Просыпаюсь — а ты в голове. Днем работаю — ты перед глазами. Не могу так больше.
Она хотела отнять руку, сказать, что это грех, что нельзя, что она замужем, что сожгут на костре бабы, если узнают. Но не смогла. Сидела, чувствуя тепло его ладони, слушая его голос, и понимала: это и есть то самое, о чем в книжках пишут, о чем бабки шепчут, о чем в песнях поют. Любовь. Настоящая, первая в ее жизни. Смертный грех для замужней бабы. И единственное спасение.
— Поздно, — прошептала Анна, и слезы потекли по щекам. — Поздно, Миша. Увидит кто — убьет. И тебя, и меня. В лесу тоже глаза есть.
— Не видит никто, — Михаил притянул ее к себе, обнял за плечи, прижал к груди. Она уткнулась лицом в его гимнастерку, пахнущую потом, травой, лесом и еще чем-то родным, чего никогда не было у Егора. — Лес кругом, весна, птицы поют. Будто и нет никого на свете, кроме нас.
Он гладил ее по голове, по растрепавшимся волосам, по спине, и от каждого прикосновения по телу разбегалось тепло, будто солнце изнутри светило. Анна всхлипывала, прижималась к нему, и впервые за многие месяцы чувствовала себя в безопасности.
— Анна, — прошептал он, отстраняясь чуть-чуть, заглядывая в глаза. — Аннушка... Родная моя...
Он поцеловал ее — легко, едва касаясь губ, будто боялся спугнуть. Анна замерла, не дыша. Потом ответила — робко, неумело, впервые в жизни целуя мужчину по своей воле.
Губы у него были мягкие, теплые, пахли полынью и мятой. От него пахло лесом, смолой, потом и свободой. Совсем не так, как от Егора — кислым, перегаром, злобой. Анна закрыла глаза и отдалась этому поцелую, как утопающий хватается за соломинку.
— Милый ты мой, — шептала она между поцелуями. — Милый, желанный... Я и не знала, что так бывает.
— Бывает, — отвечал он, целуя ее мокрые от слез щеки, глаза, лоб, губы. — Для нас с тобой бывает.
Они сидели на поваленной березе, обнявшись, и солнце пробивалось сквозь молодую листву, золотило их волосы, плечи, руки. Где-то пел соловей, заливался, щелкал, и от этого пения хотелось жить.
— Я каждую свободную минуту о тебе думаю, — говорил Михаил, поглаживая ее ладонь. — Как ты там...
— А я о тебе, — отвечала Анна. — Выхожу за хворостом и молюсь: только бы встретить. Только бы увидеть.
Он поцеловал ее снова — дольше, глубже, и Анна почувствовала, как внутри разгорается огонь, которого она не знала. Егор брал ее грубо, быстро, не спрашивая, не лаская. А Михаил целовал так, будто боялся сделать больно, будто она была драгоценностью.
— Анна, — прошептал он, отрываясь от ее губ, глядя в глаза. — Я не могу больше просто так. Я хочу тебя. Всю. Навсегда.
Она поняла, о чем он. Страх кольнул сердце — вдруг увидят, вдруг кто-то пройдет мимо...Но тут же страх отпустил. Пусть увидят. Пусть хоть весь мир смотрит. Этот миг — ее. Никто не отнимет.
— Здесь? — спросила она шепотом, оглядываясь на лес.
— Здесь, — кивнул Михаил. — Трава мягкая, солнце греет. Никто не придет. Я место знаю.
Он взял ее за руку, повел чуть дальше от речки, в небольшую ложбинку, где трава росла высокая, сочная, усыпанная желтыми цветами. Там расстелил свою гимнастерку, помог Анне лечь.
Она лежала и смотрела на него снизу вверх — на его лицо, освещенное солнцем, на седину в волосах, на морщинки у глаз, на руки, которыми он осторожно расстегивал ее кофту. И не было страха. Было только огромное, бесконечное доверие.
— Не бойся, — шептал он, целуя ее шею, ключицы, грудь. — Я тебя не обижу. Ты моя. Моя.
Он раздевал ее медленно, будто разворачивал подарок, гладил каждый сантиметр тела, целовал каждый синяк, оставленный Егором. И от этих поцелуев синяки переставали болеть, а на душе становилось легко и светло.
— Как же я тебя ждал, — бормотал он,— Всю войну ждал, всю жизнь.
А вокруг пели птицы, солнце золотило траву, пахло цветами и свободой. И казалось, что весь мир замер, глядя на них, на двоих обезумевших от счастья людей посреди леса.
Когда все кончилось, они лежали рядом, переплетясь руками и ногами, и молчали. Михаил гладил ее по животу, по груди, по лицу, убирал с него прилипшие травинки.
— Теперь я пропащая, — прошептала Анна, глядя в небо, в высокую синеву с белыми облаками. — Грешница. В аду гореть.
— Значит, вместе гореть будем, — усмехнулся Михаил, прижимая ее к себе. — Без тебя мне рай не нужен, Аннушка. Ты мой рай.
Она повернулась к нему, поцеловала в щеку, в уголок губ.
— А если узнают? Если Егор убьет?
— Не убьет, — твердо сказал Михаил. — Я рядом. Я не дам. И вообще... я тебя увезу. Как только смогу, сразу увезу. В город, к сестре. Там начнем новую жизнь. Вместе.
— Ты правда это сделаешь? — в ее глазах затеплилась надежда.
— Правда, — он поцеловал ее в лоб. — Только потерпи немного. Деньги надо собрать, все обустроить. Но я сделаю. Ради тебя — все сделаю.
Солнце клонилось к закату, когда она вспомнила, что пора возвращаться.
— Ой, поздно уже! — вскочила она. — Егор вернется, хватится, убьет ведь!
— Иди, — Михаил тоже встал, помог ей одеться, поправил платок. — Завтра здесь же?
— Здесь же, — кивнула Анна, прижимаясь к нему на прощание.
Он поцеловал ее долгим поцелуем, и она побежала к своей вязанке хвороста, которую так и не собрала. Пришлось наскоро наломать веток, чтобы было с чем вернуться.
В деревню она входила, когда уже смеркалось. Сердце колотилось от счастья и страха одновременно. У калитки стояла Агафья, поджидала, сложив руки на груди.
— А вот и молодуха, — пропела она, вглядываясь в лицо Анны. — Где ж это хворост собирают до вечера? Не в лесу ли с кем миловалась?
— Дура ты, Агафья, — зло сказала Анна, проходя мимо, но голос дрогнул. — Заняться тебе нечем, кроме как за людьми подглядывать.
— Дура, говоришь? — Агафья прищурилась, глаза ее блеснули в сумерках. — Посмотрим, кто дура. Я, может, больше твоего знаю. Чужая ты здесь, Анна. Помни это.
Анна вошла в избу, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, тяжело дыша. На столе горела лампа, Егор сидел и смотрел на нее тяжелым взглядом.
— Где была? — спросил он.
— Хворост собирала, — ответила Анна, опуская глаза.
— Дотемна?
— Заблудилась чуть-чуть. Лес большой.
— Лесом пахнешь, — сказал он. — Много хвороста?
— Много, — кивнула Анна.
— Покажи.
Она вышла в сени, принесла вязанку — жалкую, наспех собранную. Егор посмотрел, усмехнулся.
— Мало. Завтра еще пойдешь. И послезавтра. Пока не наберешь, сколько велено.
— Пойду, — покорно сказала Анна.
Ночью, когда Егор, взяв свое, захрапел, она лежала и смотрела в потолок, и улыбалась в темноте. На губах остался вкус Михаила, на теле — его прикосновения, в душе — надежда. "Я выживу, — думала она. — Я дождусь. Я уйду к нему. И будь что будет".
Однажды в воскресенье, когда Егор уехал в район за инструментом, Анна и Михаил встретились не в лесу, а у него в избе. Впервые были вдвоем в человеческом жилье, при закрытых ставнях. Целовались, смеялись, пили чай с сушками.
И не слышали, как скрипнула калитка. Как заглянула в окно Агафья — и отпрянула, зажав рот рукой. В щель между ставнями было видно: они сидят за столом, Михаил обнимает Анну за плечи, смеются.
— Ах вы, голубки, — прошептала Агафья, и глаза ее зажглись недобрым огнем. — Ну, погодите. Будет вам счастье.
Агафья шла домой и кипела от злости. Михаил — мужик видный, работящий, непьющий. Сколько раз она ему намекала: "Один ты, Михаил, хозяйка нужна". Он только отмалчивался. А эту, пришлую, подзаборную, — обласкал. Да как! При людях, средь бела дня!
Дома Агафья долго сидела за столом, перебирая старые бумаги. На глаза попалось письмо из района, от начальника МГБ. Присылали прошлой осенью, просили сообщать о подозрительных лицах, о тех, кто недовольство выражает. Агафья тогда только плюнула: какие у нас подозрительные, лес кругом.
Теперь она смотрела на этот листок иначе.
— Недовольство, говорите? — бормотала она. — А чем Михаил недоволен? Войну прошел, орден имеет, а в леспромхозе лес валит. И баб чужих водит. Аморалка. Значит, враг.
Она достала огрызок карандаша, бумагу. Долго скрипела пером, выводя корявые буквы.
"Начальнику районного отдела МГБ. Гражданка Агафья Семеновна К. из деревни Выселки сообщает. В нашей деревне проживает бывший военный Михеев Михаил Ильич. Ведет себя подозрительно, с соседями не общается, все молчит. А также имеет аморальную связь с замужней женщиной Анной, женой Егора К. При людях милуются, закон не чтут. Может, он и на фронте врагам нашим служил, кто знает. Прошу проверить. А то неспокойно нам, честным людям."
Она перечитала, подумала и приписала:
"Еще он говорит, что в колхозе работать не хочет, в леспромхоз подался от советской власти прятаться. И про войну рассказывает не так, как надо."
Наутро Агафья увязалась в район за солью и письмо опустила в ящик на двери райотдела. Сердце колотилось, но она успокаивала себя: "За порядок я. Чтоб не баловали".
Конец июня. Жара стояла невыносимая. Анна полола картошку на огороде, когда увидела: к избе Михаила подъезжает телега, с нее слезают трое в форме. Один — капитан с усталым лицом, двое — солдаты с винтовками.
Сердце оборвалось. Она выронила тяпку, побежала к плетню. Из своего дома вышел Егор, встал, скрестив руки на груди, и усмехался.
Михаил вышел на крыльцо. Спокойный, собранный.
— Вы ко мне?
— Михеев Михаил Ильич? — спросил капитан.
— Он самый.
— Пройдемте. Разобраться надо.
Михаил оглянулся, встретился взглядом с Анной. Глаза его сказали: "Держись. Я ни в чем не виноват".
— За что?! — крикнула Анна, бросаясь к калитке. — Он честный человек! Он воевал! У него ордена!
— Гражданочка, не мешайте, — капитан поднял руку. — Разберемся. Если честный — отпустим.
— Пустите его! — Анна повисла на калитке. Егор подскочил, схватил ее за руку, вывернул.
— А ну, цыц, дура! — рявкнул он. — Не позорь!
— Это ты! — закричала Анна, вырываясь. — Ты донес!
— Я? — Егор ухмыльнулся. — Мне и нужды нет. Сам виноват, не лезь к чужим бабам.
-Думаешь,я не знал,что ты с ним встречаешься?Мне уже доложили!Скажи спасибо,что не тебя,не его не убил...
Михаила увели. Телега скрылась за поворотом, пыль осела на дорогу. Анна стояла на коленях в пыли и смотрела вслед. К ней подошла Агафья, остановилась рядом.
— Плачешь? — спросила елейным голосом. — А Бога-то не боишься? Грех это — замужней с чужим мужчиной. Вот Бог и наказал.
Анна подняла на нее глаза. В них была такая ненависть, что Агафья попятилась.
— Это ты, — тихо сказала Анна. — Ты написала. Я знаю.
— Брешут собаки, — отмахнулась Агафья, но глаза забегали. — Ничего я не писала. С ума сошла баба.
Она ушла, а Анна осталась сидеть в пыли. Подошла соседка, тетка Матрена, подняла ее.
— Вставай, милая. Не убивайся. Может, и обойдется. Может, отпустят.
— Не отпустят, — прошептала Анна. — Я знаю, не отпустят.
Июль, август, сентябрь. От Михаила не было вестей. Анна ходила как тень. Егор бил ее чаще — от злости, от ревности, от того, что все в деревне знали про ее позор и пальцами показывали.
— Блудница! — шептались бабы у колодца. — Пришла, мужика нашего с толку сбила. Из-за нее человека забрали.
— А кто донес-то? — спрашивали другие.
— Известно кто, советская власть. Сама знает, кого брать.
Агафья ходила гордая. Каждое воскресенье надевала новый платок, шла к церкви, хоть та и была закрыта, стояла у паперти, крестилась. На Анну не смотрела, проходила мимо, задрав нос.
В октябре пошли дожди. Дороги развезло, в избе стало холодно и сыро. Анна почти не спала, все смотрела в окно, ждала. Однажды вечером в дверь постучали. Вошел пожилой мужчина в стеганке, с котомкой за плечами.
— Ты Анна? — спросил он.
— Я.
— Тебе привет от Михаила. Он в лагере, под Воркутой. Сказал: не жди, не вернусь скоро. Письмо велел передать.
Он вытащил из-за пазухи мятый треугольник. Анна схватила, развернула дрожащими руками.
"Аннушка, родная моя. Жив я, не убивайся. Срок дали десять лет за антисоветскую агитацию. Наврали все, конечно, но кто ж слушать будет. Ты держись. Не дай себя в обиду. Я вернусь. Обязательно вернусь. Как бы ни было трудно — вернусь. Жди. Люблю тебя. Твой Михаил."
Анна прижала письмо к груди, зарыдала. Старик вздохнул.
— Не убивайся, дочка. Может, свидитесь. Мужик он крепкий, выдюжит. А ты живи. Он затем и просил передать, чтоб жила.
Утром Егор нашел письмо. Анна забыла спрятать. Он прочитал, усмехнулся и разорвал в клочья.
— Жди, — передразнил он. — Десять лет жди. А я тебя, дуру, кормить должен? Нет уж. Работать будешь, как проклятая. И чтоб я слез твоих не видел. Поняла?
Анна молчала. Внутри у нее поселилась ледяная пустота.
Зима в том году выдалась снежная, морозная. Анна работала от зари до зари. В колхозе — на ферме, дома — по хозяйству. Егор пил чаще, бил больнее. Однажды ударил по животу так, что она упала и долго не могла встать, скрючившись на холодном полу.
— Выкидыш у тебя, — сказала пришедшая тетка Матрена, единственная душа в деревне, кто жалел Анну. — Славу богу, не родишь от изверга. Бог миловал.
— Родила бы, — прошептала Анна, лежа на лавке, бледная, с темными кругами под глазами. — Может, легче бы стало. Хоть одна родная душа.
— От такого — легче? — Матрена покачала головой, промокая ей лоб мокрой тряпицей. — Дура ты, девка. Бежать тебе надо. Пока он тебя совсем не угробил.
— Куда? — горько усмехнулась Анна. — В лес к волкам? К Михаилу в лагерь? Он там, за тридевять земель, под Воркутой. Письма не доходят.
— Дойдут, — вздохнула Матрена. — Может, и свидитесь еще.
От Михаила давно не было вестей. Последнее письмо пришло еще осенью — короткое, казенное, видно, проверенное: "Жив, здоров, работаю. Не ищи, не пиши. Люблю. Жди". Анна носила его за пазухой, грела ладонями, перечитывала по ночам при свете лучины, выучила наизусть каждое слово.
В декабре случилось неожиданное. В Выселки приехала машина — редкость по тем временам, диво дивное. Из машины вышли двое — военный с погонами и человек в штатском. Пошли по избам, спрашивали про Михаила Михеева, про Агафью, про донос.
Агафья, увидев их, побелела как мел, затряслась, закрестилась. Заперлась в избе, не выходила три дня. Но к ней все равно пришли.
Анна стояла у калитки, смотрела, как входят в Агафьину избу, как долго там сидят, как потом выводят Агафью — саму не свою, трясущуюся, в одном платке на морозе. Посадили в машину и увезли. Больше ее в деревне не видели. Говорили, что за лжесвидетельство и клевету взяли, что срок ей грозит.
Перед Новым годом случилось чудо. Пришла повестка: Егора призывали на лесоразработки — куда-то под Мурманск, на год. Север, холод, тяжелая работа. Егор матерился, пил три дня, собирался. Анна молчала, боясь поверить.
— Ты смотри, — говорил он, уезжая, ткнув в нее пальцем. — Чтоб ни-ни. Я вернусь — проверю. Соседям велел приглядывать.
Он уехал в метель, на попутных санях. Анна стояла у калитки, смотрела вслед, и снег залеплял лицо. В груди шевельнулась надежда
А через неделю — под Рождество — в дверь постучали. Анна открыла. На пороге стоял Михаил.
Он был в новом полушубке, чисто выбритый, с мешком за плечами, с улыбкой во все лицо. Только глаза — усталые, глубокие, с черными кругами — выдавали, что пережил он немало.
— Анна... — выдохнул он.
Она смотрела на него, не веря своим глазам, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть видение.
— Миша? — прошептала она. — Ты... как? Отпустили?
— Отпустили, — кивнул он, шагнув через порог. — Разобрались. Донос тот, Агафьин, ложным оказался. И другие показания — тоже. Свидетели нашлись, подтвердили, что я ни в чем не виноват. Даже награду вернули, — он усмехнулся, показывая на медаль на груди. — Говорят, ошибка вышла. Бывает.
Анна бросилась к нему, повисла на шее, зарыдала в голос — громко, навзрыд, сотрясаясь всем телом. Михаил обнял ее, прижал к себе, гладил по спине, целовал в макушку.
— Тише, тише, родная... Я здесь. Вернулся. Навсегда.
— Я думала, не дождусь, — сквозь слезы бормотала Анна. — Думала, сгинешь там... Или убьет он меня...
— Где Егор? — спросил Михаил, оглядывая избу.
— На севере, — всхлипнула Анна. — На лесоразработки отправили, еще осенью. На год.
— Значит, не скоро вернется, — усмехнулся Михаил. — А если вернется — встретим. Вдвоем встретим.
Они стояли посреди избы, обнявшись, и за окном кружился снег, падал на землю мягкими хлопьями, укрывал белым покрывалом следы, дороги, всю эту проклятую деревню.
— Я заберу тебя, Анна, — сказал Михаил твердо. — У меня теперь все чисто, паспорт на руках, работа в городе есть, сестра помогает. Уедем. Завтра же. Сегодня. Сейчас.
— А Егор? — испуганно спросила Анна.
— А что Егор? — Михаил усмехнулся. — Ты ему кто? Вещь? Нет, Анна. Ты человек. Свободный человек. Захочешь — уйдешь. А он... он свое получит. Не мы, так Бог даст.
Анна смотрела на него, и в глазах ее загоралась надежда — настоящая, живая, теплая.
— А если догонят? Если вернут?
— Не вернут, — твердо сказал Михаил. — Я тебя в обиду не дам. Никому.
Она кивнула, вытерла слезы, оглянулась на избу — на эту темную, холодную, чужую избу, где пролито столько слез и крови, где прошли самые страшные месяцы ее жизни.
— Подожди, — сказала она. — Узел соберу. Только самое нужное.
Через полчаса они вышли в метель. Деревня спала, занесенная снегом, темная, глухая. Только в одном окне горел свет — у Матрены. Анна остановилась на минуту, перекрестилась на ее дом.
— Спасибо тебе, добрая душа, — прошептала она. — Век не забуду.
— Идем, — Михаил взял ее за руку. — На станцию пешком, через лес, двенадцать верст. Дойдем?
— С тобой — хоть на край света, — ответила Анна.
Они пошли. Метель завывала, засыпала следы, слепила глаза. Валиться с ног хотелось уже через час, ноги вязли в сугробах, руки коченели, но Михаил держал ее крепко, вел за собой, и Анна шла. Потому что знала: впереди — жизнь. Настоящая, своя, не чужая.
Продолжение следует ...