РАССКАЗ. ГЛАВА 4.
Утро выдалось на диво погожее. Солнце только поднялось из-за леса, а уже припекало, обещая жаркий день.
Клара вышла на крыльцо с ведром — задать корм курам — и замерла, прикрыв ладонью глаза от света.
На той стороне улицы, у дома Бородиных, возился Ромка.
Чинил забор — ставил новые жерди вместо старых, подгнивших.
Рубаха на нём была мокрая от пота, прилипла к спине, волосы на лбу взмокли, но работал он споро, с охотой.
Клара смотрела на него и вдруг почувствовала, как что-то тёплое разливается в груди.
Такое странное, забытое чувство. Она даже испугалась сначала — откуда? Сколько лет одна, привыкла уже, что сердце её никого не ждёт, не кличет. Ан нет...
Ромка словно почувствовал её взгляд, обернулся.
Помахал рукой, крикнул что-то — ветер унёс слова, но Клара и так поняла: «Здорово, Клар!»
Кивнула в ответ и быстро ушла в дом, будто за ней гнались.
Прислонилась к косяку, прижала ладонь к груди — сердце колотилось, как у девчонки. Чего это я? — подумала с досадой.
— Глупая, старая уже... Хоть и тридцать пять .
А душа-то, душа — замирала, трепетала, как птица в клетке.
Он стал заходить каждый день.
То дров наколет, то воду принесёт, то крыльцо подправит.
Делал всё быстро, молча, а когда заканчивал — мялся у калитки, будто хотел что-то сказать, да не решался.
— Ром, ты проходи, — звала Клара. — Чайку попей с дороги.
— Да некогда мне, — отвечал он, глядя в сторону.
— Зойка там одна, дела... Я пойду.
И уходил, почти убегал.
А Клара смотрела вслед и видела, как у него уши горели.
Стыдился чего-то? Боялся? Или просто не знал, как себя вести рядом с ней?
Она ловила себя на том, что ждёт его по вечерам.
Выйдет на крыльцо, сядет с вязанием, а сама всё поглядывает на дорогу — не идёт ли.
Сердце замирало, когда его фигура появлялась вдали, и падало куда-то вниз, когда он проходил мимо, только рукой махнув.
«Что со мной? — думала Клара ночами, глядя в потолок.
— Ведь не девка молодая, чтобы сохнуть по мужику. Да и мужик тот — сосед, почти чужой, да ещё и с женой...»
Но мысли не слушались
. Ромка являлся в них сам — его глаза, синие-синие, его руки, сильные и бережные, его голос, низкий, чуть хрипловатый.
И от этих мыслей становилось и сладко, и горько, и стыдно.
Зойка забрала детей через неделю после того, как вернулась из больницы.
Держалась она молодцом — не пила, ходила трезвая, даже румянец на щеках появился.
Дом они с Ромкой прибрали, побелили, забор новый поставили. Люди смотрели и дивились: неужто Бородины на ум взялись?
— Клара, спасибо тебе, — сказала Зойка, когда забирала детей.
Голос у неё был тихий, виноватый. — Ты их выходила, вынянчила. Я вовеки не забуду.
— Ты главное держись, — ответила Клара, глядя ей в глаза. — Дети — они счастья хотят. Ты им счастье дай.
— Постараюсь, — Зойка всхлипнула, утёрла слёзы концом платка.
— Уж очень я по ним соскучилась. В больнице только о них и думала.
Нюра плакала, уходя. Уцепилась за Кларину юбку, не отпускала.
— Тётя Клара, а можно я к вам завтра приду? А можно мы будем приходить?
— Можно, милая, можно, — Клара гладила её по голове и чувствовала, как у самой слезы подступают. — Приходите когда хотите. Я всегда рада.
Мишка держался молодцом, только губы кусал, чтобы не разреветься. Подошёл к Кларе, обнял крепко за ноги, уткнулся лицом.
— Тёть Клар, вы это... вы не думайте. Мы всё равно к вам будем ходить. Каждый день.
— Каждый день, — повторила Клара и поцеловала его в макушку.
Они ушли. А в доме стало пусто и тихо.
Так тихо, что слышно было, как муха бьётся о стекло.
Клара постояла посреди горницы, оглядела игрушки, что дети не забрали, Нюрину куклу самодельную на лавке, Мишкины рисунки углём на газете...
И села прямо на пол, закрыв лицо руками.
Поплакала немного. По детям.
По себе. По той тишине, что снова воцарилась в доме.
И по нему тоже — по Ромке.
Потому что теперь, когда дети ушли, он вроде бы и не нужен был.
Повода не было приходить.
А сердце ныло и просило.
Поле встретило её привычным гулом — трактора тарахтели где-то вдалеке, бабы перекликались, солнце пекло немилосердно.
Клара взялась за тяпку, пошла вдоль рядков с картошкой, стараясь думать только о работе.
Но мысли не слушались.
Дети вспоминались — Нюркины глаза, Мишкина серьёзность.
Как они по утрам бежали к ней в кровать, забирались под одеяло, возились, шептались.
Как Нюра просила сказку на ночь, а Мишка делал вид, что уже большой, а сам слушал, раскрыв рот.
Как пахло от них молоком и сеном, и ещё чем-то родным, детским...
Клара вздыхала, вытирала пот со лба и снова склонялась над грядками.
А потом в мыслях появлялся он.
Ромка.
Как он стоял у калитки в первый раз — мял шапку, не знал, куда глаза деть.
Как колол дрова — сильно, ловко, рубаха на спине пузырилась от ветра.
Как смотрел на неё иногда — быстро, украдкой, а потом отводил взгляд, будто обжёгся.
Клара злилась на себя.
Гнала эти мысли, как надоедливых мух. Не смей, говорила себе.
Не смей даже думать. Он женатый человек, у него семья, дети. А ты кто? Соседка , тётка одинокая. Опомнись.
Но душа не слушалась.
Она ловила себя на том, что ищет его глазами в поле.
Вот трактор его, зелёный, старенький, тарахтит на дальнем клину.
А вот и он сам — вылез из кабины, поправляет что-то, смотрит в её сторону. Или кажется?
Клара отворачивалась, делала вид, что занята.
А сердце колотилось, как бешеное.
Вечером, когда солнце уже клонилось к закату, она собиралась домой.
Усталая, разбитая, с ноющей спиной и пустотой в груди.
Шла по дороге, смотрела под ноги, считала шаги.
— Клар!
Она вздрогнула.
Ромка стоял у обочины, придерживая велосипед.
Вид у него был смущённый, даже растерянный.
— Я это... Зойка пирожков напекла, велела передать, — он протянул узелок, перевязанный чистой тряпицей.
— Говорит, спасибо тебе за всё.
— Спасибо, — Клара взяла узелок, и руки их случайно соприкоснулись. Искра будто проскочила — Клара отдёрнула руку, покраснела.
— Передавай Зойке спасибо. Пусть... пусть приходит в гости. С детьми.
— Придёт, — Ромка смотрел на неё, и в глазах его было что-то такое, от чего у Клары подкосились ноги. — Клар, я...
Он запнулся, замолчал. Отвёл взгляд.
— Ладно, я поехал. Темнеет уже.
Вскочил на велосипед и укатил, только пыль заклубилась.
А Клара стояла посреди дороги, прижимая к груди тёплый узелок, и чувствовала, как по щекам текут слёзы.
Отчего? Сама не знала.
Ночью она не спала.
Лежала на кровати, смотрела в потолок, слушала, как за окном шуршат мыши, как скрипит ставня на ветру. Думала.
Вспоминала свою жизнь. Молодость. Потерю ребёнка.Пустоту.
А теперь...
Теперь эта пустота заполнялась. Чьими-то шагами за окном.
Чьим-то голосом, низким и хрипловатым.
Чьими-то глазами — синими, как вечернее небо.
— Господи, — шептала Клара в темноту. — За что мне это? ... Пожалей меня , Господи. Не надо мне этого. Нельзя.
Но Господь, видно, не слышал. Или слышал, но не хотел убирать.
Под утро она задремала.
И приснился ей Ромка.
Будто идут они по полю, по самой меже, где рожь встречается с небом. И он держит её за руку, и так это тепло, так спокойно...
Проснулась оттого, что сердце зашлось от счастья.
Открыла глаза — а за окном уже светает, петухи орут, корова мычит в хлеву. А счастья нет. И руки пустые.
Клара села на кровати, обхватила колени руками и заплакала — горько, безнадёжно, как давно уже не плакала.
Знала она одно: нельзя даже думать о нём. Нельзя мечтать.
Нельзя надеяться.
Но как запретить душе — не знала.
Прошла неделя, другая.
Жизнь текла своим чередом.
Клара работала в поле, управлялась по дому, изредка заходила к Бородиным — проведать детей, помочь Зойке по хозяйству.
Зойка держалась, не пила, даже повеселела вроде.
Дети оттаяли, бегали, играли, только по вечерам всё равно просились к «тёте Кларе» в гости.
И Ромка... Ромка приходил.
Как будто случайно. То за солью забежит, то спичек попросит, то просто постоит у калитки, покурит, поговорит о том о сём.
И Клара знала — не просто так.
И он знал, что она знает. Но молчали оба. Боялись.
Однажды вечером он пришёл поздно.
Солнце уже село, сумерки сгущались, пахло росой и цветущим табаком.
Клара сидела на крыльце, перебирала фасоль. Ромка подошёл, сел рядом на нижнюю ступеньку.
Долго молчали. Потом он заговорил — глухо, с трудом, будто слова ворочал:
— Клар, я не знаю, как это называется... Что со мной творится. Я как увижу тебя — всё внутри переворачивается.
Уходить не хочется. А уйду — думаю только о тебе. Зойка говорит, я сам не свой. А я и правда не свой. Не свой я больше...
Клара молчала. Руки её замерли над миской с фасолью. Сердце колотилось где-то в горле.
— Я понимаю, что нельзя, — продолжал Ромка. — Что семья у меня, дети, Зойка... Она старается, не пьёт, я вижу.
И я тоже стараюсь. А в груди — пустота. Одна ты там, Клара. Только ты.
Он повернулся к ней, и в полутьме глаза его блестели влажно.
— Скажи хоть что-нибудь.
Прогони меня. Скажи, чтобы не приходил.
Я уйду и не приду больше. Так надо. Я знаю, что так надо. Но не могу сам. Ты скажи.
Клара долго молчала.
Потом подняла на него глаза — и в них тоже блестели слёзы.
— Не прогоню, Роман, — сказала тихо. — Не могу.
И всё.
Они сидели на крыльце до глубокой ночи, молчали, смотрели на звёзды. Иногда руки их соприкасались, и оба вздрагивали, но не отодвигались.
А утром Клара встала затемно, подоила корову, убралась в доме и пошла в поле.
И всю дорогу думала о нём.
И молилась, чтобы Господь простил ей эту слабость, эту грешную, невозможную любовь.
Потому что любовь это была — она теперь знала точно.
А что с ней делать — не знал никто.
После того вечера на крыльце всё переменилось.
Клара теперь вставала затемно, уходила в поле раньше всех, возвращалась затемно.
Дома управлялась быстро, будто за ней гнались, и ни минуты не сидела на крыльце, как бывало раньше. Боялась.
Боялась, что он придёт. Боялась, что не придёт.
Боялась себя, своих глаз, своего голоса, который дрожал, когда она думала о нём.
Ромка тоже словно исчез.
Не попадался на глаза, не заходил «случайно», не маячил у калитки. Только иногда, мельком, издалека, Клара видела его в поле — трактор его, зелёный, старенький, тарахтел на дальних клиньях. И всё.
Один раз столкнулись у магазина. Клара выходила с хлебом, Ромка заходил.
Разминулись в дверях, замерли на секунду.
Глаза встретились — и оба отдёрнули взгляды, будто обожглись.
— Здравствуй, Клар, — сказал он тихо, глядя куда-то мимо.
— Здравствуй, Роман, — ответила она и пошла дальше, не оглядываясь.
Шла и чувствовала спиной его взгляд.
Сердце колотилось, ноги подкашивались. Но не обернулась. Нельзя.
Так и жили. Вроде рядом, а вроде и чужие.
Деревня есть деревня — все друг у друга на виду, а встретиться боялись
. Словно между ними невидимая стена выросла.
И каждый понимал, что стену эту они сами построили, своими руками, и самим же её ломать — страшно.
Зойка собралась в соседнее село на день рождения к подруге детства. Прибежала к Кларе весёлая, возбуждённая, глаза горят.
— Клара, выручай!
Мне к Нюрке надо, у неё юбилей, сорок лет.
Давно не виделись, соскучилась. Детей с собой возьму, проветрятся.
А ты за домом приглядишь? Ромка на работе, сама знаешь, до ночи.
Клара посмотрела на неё — чистая, причесанная, платье новое надела. Не пьёт уже месяц, держится.
И так захотелось верить, что всё будет хорошо, что удержится она, не сорвётся.
— Конечно, Зоя. Пригляжу.
Ты только... ты это... — Клара запнулась, не зная, как сказать.
— Не бойся, — Зойка улыбнулась, но в глазах мелькнуло что-то тревожное. — Я теперь умная. Мне дети дороже всего.
Уехали они утром.
Ромка проводил их до околицы, вернулся хмурый. Клара видела из окна, как он стоял у калитки, смотрел вслед автобусу, курил одну за другой. Потом ушёл в поле.
День тянулся медленно, как смола. Клара делала дела, но всё валилось из рук.
Думала о детях — как они там, в чужом селе, с чужими людьми? Нюрка та ещё, говорят, гулящая.
А Зойка... Зойка хоть удержится?
К вечеру на горизонте начали собираться тучи.
Тяжёлые, тёмные, как вата, пропитанная чернилами. Ветер стих, воздух стал плотным, душным — быть грозе.
Клара вышла на крыльцо, посмотрела на небо.
И вдруг так тревожно стало, так тоскливо — хоть криком кричи.
— Господи, сохрани, — прошептала она. — Убереги малышей.
Ромка пришёл с поля раньше обычного. Г
роза надвигалась, трактор пригнал, укрыл в сарае. Увидел Клару на крыльце, замер на минуту, потом решительно направился к её калитке.
— Клар, можно? — спросил, хотя калитка была открыта.
— Заходи, — сказала она тихо.
Он вошёл, сел на нижнюю ступеньку, как в тот вечер.
Помолчали. Где-то далеко громыхнуло — первый гром, тяжёлый, раскатистый.
— Переживаю я, — сказал Ромка, не глядя на неё.
— Зойка эта... Как бы не напилась там. Нюрка её всегда подбивала. И дети с ними.
— Я тоже переживаю, — ответила Клара. — Уж очень они мне родными стали.
Ромка поднял на неё глаза. В полутьме они казались совсем чёрными, глубокими.
— Ты им как мать стала, Клар.
- Они тебя больше, чем её, любят. Я вижу.
— Не говори так, — Клара покачала головой. — Мать — она мать. Что бы ни было.
— А если сорвётся? — спросил Ромка глухо. — Если опять запьёт? Что тогда?
Клара не ответила. Ответа не было.
Грянул гром, совсем близко.
Ветер рванул, закрутил пыль по дороге, захлопал ставнями. Первые капли дождя — крупные, тяжёлые — застучали по крыше.
— Иди в дом, — сказала Клара. — Промокнешь.
Ромка вошёл.
В горнице было темно, только лампадка теплилась перед иконой. Он сел на лавку у окна, смотрел, как дождь хлещет по стёклам.
Клара зажгла керосиновую лампу — свет электричества погас, как всегда в грозу.
Сидели молча. Слушали гром, дождь, ветер. И каждый думал о своём — об одном и том же.
Утром пришла весть.
Тётка Нюра прибежала затемно, забарабанила в окно:
— Клара! Клара, беда!
Клара выскочила на крыльцо, запахивая халат. Сердце ухнуло в пятки.
— Нюра, что случилось?
— Зойка-то... — тётка Нюра всплеснула руками.
— Напилась вчера у этой, у Нюрки.
В стельку. Дети одни, говорят, по селу бродили ночью, их милиционер привёл. Сейчас в сельсовете они, ждут.
Клара схватилась за сердце.
Ноги подкосились — присела на крыльцо, бледная, как полотно.
— Где? Где они? Целы хоть?
— Целы, говорю. Милиционер привёл. Ночевали в сельсовете, на диване. А Зойка... — Нюра махнула рукой. — Всё ещё там, у Нюрки. Говорят, в стельку, не добудиться.
Клара вскочила, заметалась по двору. Что делать? Что делать?
И тут за калиткой затарахтел мотоцикл — Ромка примчался.
Лицо белое, губы трясутся, руки дрожат.
— Клара! Слышала?
— Слышала.
Он вошёл во двор, схватился за голову, заходил кругами, как зверь в клетке.
— Я туда поеду. Сейчас. Детей заберу. А она... — он заскрипел зубами. — Не знаю. Не знаю, что с ней делать.
— Поезжай, — Клара уже взяла себя в руки.
— Я тут с домом управлюсь, с коровой. Детей вези сюда. Ко мне.
Ромка остановился, посмотрел на неё — и в глазах его была такая благодарность, такая боль, что Клара отвернулась, не выдержала.
— Спасибо, Клар. Я мигом.
Уехал.
А Клара осталась ждать. День тянулся бесконечно.
Она делала дела — машинально, не помня себя. Всё думала о малышах. Как они там? Не замёрзли ли? Не натерпелись ли страху?
Нюра — она же маленькая совсем, ей страшно одной ночью в чужом селе. А Мишка — он же защитник, он за неё в огонь и в воду, но самому-то каково?
К вечеру за окном затарахтел мотоцикл. Клара выбежала на крыльцо.
Ромка вёз детей — Нюру на руках, Мишка сзади сидел, вцепившись в отца. Оба грязные, заплаканные, несчастные. Нюра спала, уткнувшись отцу в плечо.
Клара подхватила девочку, прижала к себе.
Та открыла глаза, увидела Клару и вдруг разрыдалась — громко, навзрыд, по-настоящему.
— Тётя Клара! Тётя Клара! А мы... а мы... мама... она...
— Тихо, тихо, моя хорошая, — Клара гладила её по голове, целовала в мокрые щёки.
— Всё хорошо. Ты дома. Никто вас не обидит.
Мишка стоял рядом, кусал губы, сдерживался.
Клара и его притянула к себе, обняла обоих.
— Пойдёмте в дом. Баню истоплю, отмою вас, накормлю. Ничего не бойтесь. Я с вами.
В доме она быстро растопила печь, нагрела воды.
Выкупала детей, переодела в чистое, накормила горячим ужином.
Нюра уснула прямо за столом, уронив голову на руки.
Клара отнесла её в постель, укрыла одеялом. Мишка сидел на лавке, смотрел в одну точку.
— Миш, ты чего? — Клара присела рядом. — Иди ложись. Устал небось.
— Тёть Клар, — сказал он тихо. — А мама... она опять будет пить?
Клара вздохнула. Обняла его за плечи.
— Не знаю, Мишенька. Не знаю. Но ты не бойся. Что бы ни случилось, вы со мной. Я вас не брошу.
Мишка посмотрел на неё — серьёзно, по-взрослому. Кивнул. И пошёл спать.
Клара посидела ещё немного, глядя на спящих детей.
Потом вышла на крыльцо.
Ромка сидел на нижней ступеньке, курил в темноту. Плечи его вздрагивали.
Клара села рядом, положила руку ему на спину. Чувствовала, как он дрожит.
— Не плачь, Роман. Всё образуется.
— Клар, — голос его сорвался. — За что? За что мне это? Я старался, я верил...
А она... Детей жалко. До слёз жалко. И себя жалко. И тебя...
Он повернулся к ней — глаза красные, мокрые.
И вдруг прижался головой к её плечу, как ребёнок.
Клара обняла его, прижала к себе, гладила по голове, шептала что-то ласковое, успокаивающее.
— Ничего, Роман. Всё переживём. Всё выдюжим. Мы же сильные. Мы деревенские.
За окнами шумел дождь, но гроза уже ушла.
Небо прояснялось, звёзды проглядывали сквозь тучи. Где-то далеко, за лесом, занималась заря.
Новый день начинался над деревней. И что он принесёт — никто не знал.
Но Клара знала одно: она никого не бросит. Ни детей. Ни его.
И от этого знания на душе становилось светло и покойно, несмотря ни на что.
Три дня тянулись медленно, как три недели.
Дети жили у Клары.
Отмылись, отъелись, отогрелись. Нюра уже смеялась, бегала по двору за курами, Мишка помогал по хозяйству — дрова таскал, воду носил, чувствовал себя большим и нужным.
Но по ночам оба вздрагивали, вскрикивали во сне.
Клара слышала, вставала, поправляла одеяла, гладила по головам, шептала ласковые слова.
Ромка приходил каждый вечер. Садился на крыльцо, курил, молчал. Иногда заходил в дом, играл с детьми, читал им сказки — Мишка находил старые книжки с картинками, и Ромка старательно, по слогам, вычитывал про Колобка и про репку. Глаза у него были усталые, тёмные, и Клара видела — он почти не спит. Всё думает.
— Ты бы поспал хоть, — сказала она как-то вечером, подавая ему кружку с парным молоком. — На себя не похож стал.
— Не могу, — ответил он глухо. — Всё думаю. Как она там? Очухалась ли? Приедет или нет?
— Приедет, — вздохнула Клара. — Куда денется.
Она не знала, чего больше хочет — чтобы Зойка приехала или чтобы не приезжала вовсе.
И стыдно было за эти мысли, и ничего с собой поделать не могла.
Она появилась на третий день, к вечеру.
Клара как раз доила Зорьку, когда услышала за окном какой-то шум, приглушённые голоса. Выглянула — и сердце оборвалось.
По дороге, шатаясь, брела Зойка. Опухшая, нечёсаная, в грязном платье, которое она надевала на юбилей.
Чулки спустились, туфли в пыли, платок съехал набок.
Клара выбежала на улицу, забыв про корову, про ведро с молоком, про всё на свете.
— Зоя! — крикнула она ещё издали. — Ты что творишь? Ты детей зачем бросила?
Зойка остановилась, посмотрела на неё мутными, злыми глазами. Узнала не сразу — моргнула несколько раз, потом оскалилась.
— А, Клара... Явилась — не запылилась.
А ты что, моих детей у меня воруешь? Я мать!
Я их рожала, я их и воспитывать буду! Поняла?
— Ты посмотри на себя, — Клара подошла ближе, голос её звенел от гнева. — Ты на ногах еле стоишь. А дети грязные, голодные, ночь где-то шлялись. Это ты называешь воспитанием?
— Не твоё дело! — заорала Зойка.
,, Нашлась сердобольная! "
— Не смей! — Зойка шагнула к ней, замахнулась, но пошатнулась и едва не упала. — Не смей моих детей забирать! Я в милицию пойду! Я...
Договорить она не успела.
Со стороны поля, поднимая пыль, летел мотоцикл. Ромка.
Он ещё издали увидел эту картину, и Клара заметила, как побелело его лицо даже сквозь пыль и загар.
Он подлетел, заглушил мотор, спрыгнул. Подошёл к Зойке — и остановился. Смотрел на неё долго, молча, страшно.
Ромка взял Зойку за локоть и повёл к их калитке.
А в доме Бородиных разгорался скандал.
Ромка завёл Зойку в горницу, усадил на лавку. Сам сел напротив, смотрел на неё — на опухшее лицо, на грязные руки, на платье, разорванное у ворота.
— Ну, — сказал он глухо. — Рассказывай.
— Чего рассказывать? — Зойка отвернулась. — Выпили немного. С кем не бывает.
— Немного? — Ромка вскочил, заходил по комнате.
— Немного? Ты три дня пила! Дети по сараям ночевали! Нюрка вся в слезах, Мишка слова вымолвить не может! Это ты называешь немного?
— А ты чего на меня орёшь? — Зойка тоже вскинулась, но голос её был пьяным, неуверенным.
— Ты кто такой, чтобы мне указывать?
Я свободная женщина!
— Ты мать! — рявкнул Ромка так, что стекла задребезжали.
— Ты мать двоих детей!
Ты обязана заботиться о них, а не по пьянкам шляться!
Зойка замолчала.
Опустила голову. Плечи её затряслись — то ли от плача, то ли от похмельного озноба.
— Я не могу, Рома, — прошептала она вдруг.
— Не могу я. Тянет меня.
Как увижу бутылку — всё, пропала.
Я старалась, честно старалась... А там Нюрка, она налила, я выпила для храбрости, а потом... потом не помню ничего.
— А дети? — голос Ромки сорвался. — Ты о детях подумала? Они тебя ждали! Они верили, что мама исправилась, что теперь всё хорошо будет! А ты?
Зойка подняла на него глаза — мокрые, красные, страшные.
— Прости меня, Рома.
Прости, ради Бога. Я дура, я пьяница, я... я не знаю, что со мной делать. Помоги мне.
Ромка остановился. Смотрел на неё долго, тяжело.
Потом сел рядом, обхватил голову руками.
— Зоя, — сказал он тихо, устало. — Я больше не могу.
Я не могу каждый раз собирать тебя по кускам.
Я не могу детям в глаза смотреть и врать, что мама выздоровеет, что всё наладится.
Я сам пил, я знаю, что это такое. Но я бросил. А ты... ты не хочешь.
— Хочу! — Зойка схватила его за руку. — Хочу, Рома!
Я в больнице поняла, как жить надо. Я вернулась и месяц не пила! Месяц!
— А потом сорвалась, — горько усмехнулся Ромка.
— И детей с собой потащила. В сарай с крысами.
Зойка заплакала — навзрыд, по-бабьи, размазывая слёзы по грязным щекам.
— Что же мне делать? Что?
Ромка молчал долго.
Потом встал, подошёл к окну, посмотрел на улицу, где уже смеркалось, где в доме у Клары горел свет.
— Завтра поедешь в город, — сказал он, не оборачиваясь. — В больницу. Лечиться. Насовсем. Сколько надо — столько и будешь лечиться.
— А дети? — всхлипнула Зойка.
— Дети будут у Клары. Я буду работать, помогать. А ты... если вылечишься, вернёшься. Если нет...
Он замолчал, не договорил.
Зойка поняла.
Завыла, запричитала, заколотилась головой о стол. Ромка не оборачивался.
Стоял у окна, смотрел на свет в Кларином доме, и по лицу его текли слёзы.
Ночью, когда всё стихло, когда Зойка наконец уснула пьяным, тяжёлым сном, Ромка вышел на крыльцо. Посидел, покурил.
Потом встал и пошёл к Кларе.
Она не спала — ждала.
Сидела в горнице, вязала, поглядывала на спящих детей. Услышала шаги — вышла на крыльцо.
Ромка стоял у калитки, не решаясь войти. Клара подошла сама.
— Ну что? — спросила тихо.
— В больницу повезу, — ответил он глухо. — Завтра. Лечиться. А детей... детей у тебя оставлю. Если можно.
— Можно, — Клара кивнула. — Конечно, можно.
Ромка поднял на неё глаза — усталые, мокрые, но в них уже не было той боли, что раньше. Была решимость.
— Клар, я тебе должен. Всё должен. Ты детей спасла. Меня спасла. Если бы не ты...
— Ты бы и сам справился, — перебила Клара.
— Нет, — покачал головой Ромка. — Не справился бы. Без тебя — нет.
Они стояли в темноте, рядом, и между ними было столько несказанного, что воздух звенел.
— Иди, — сказала Клара тихо. — Завтра трудный день. Поспи хоть немного.
— А ты?
— А я с детьми. Они теперь мои. Пока её нет — мои.
Ромка кивнул, повернулся и пошёл. У калитки остановился, обернулся.
— Клар, — сказал он. — Я всё исправлю. Всё, что можно. Ты только верь.
— Верю, — ответила Клара.
И он ушёл в темноту, а она ещё долго стояла на крыльце, смотрела на звёзды и думала о том, как странно и сложно устроена жизнь. И о том, что, может быть, именно сейчас, в этой боли и путанице, и рождается что-то настоящее.
Что-то, чему нет названия. Но оно есть. И оно греет сердце.
. Продолжение следует.
Глава 5.