РАССКАЗ. ГЛАВА 5.
Вот подробное продолжение рассказа с драматической сценой противостояния.
---
Чёрный день
Утро выдалось серое, хмурое. Небо заволокло тучами, моросил мелкий, противный дождь — из тех, что выматывают душу хуже всякого ливня.
Ромка встал затемно. Не спал почти всю ночь — ворочался, курил в темноте, слушал, как Зойка храпит на кровати, тяжёло, с присвистом. Под утро задремал, а когда открыл глаза — в доме было тихо.
Слишком тихо.
Он вскочил, обшарил взглядом горницу. Кровать пуста, одеяло скомкано, на полу валяются Зойкины туфли, а самой нет. Выбежал на крыльцо — пусто. Во двор — пусто. К сараю, к огороду, на улицу — нигде.
Вернулся в дом, заглянул в шкаф — Зойкиной одежды, той, что получше, не было. И сумки её не было, старой, дерматиновой, с которой она в город ездила.
Понял.
Сбежала.
Ромка вышел на крыльцо, сел на ступеньку, обхватил голову руками. Сидел долго, под моросящим дождём, не замечая, что промок до нитки. В голове было пусто и горько. И злость поднималась — глухая, тяжёлая, как этот дождь.
— Дура, — сказал он вслух, глядя в серое небо. — Дура ты, Зойка. Чёртова дура.
Он встал, зашёл в дом, переоделся в сухое. Выпил кружку воды, даже не почувствовав вкуса. Потом завёл мотоцикл и уехал в поле. На работу.
Пусть катится ко всем чертям.
---
Клара весь день была сама не своя.
С утра, едва рассвело, она видела, как Ромка уехал на мотоцикле — злой, сосредоточенный, даже не глянув в её сторону. Потом тётка Нюра прибежала, затараторила: Зойка, мол, с утра пораньше на автобус села, в город укатила, одна, без детей, без ничего, в том же грязном платье, что вчера.
— Сбежала, стало быть, — качала головой тётка Нюра. — Не захотела лечиться. Эх, пропащая душа...
Клара молчала. Только сердце сжималось от жалости — к детям, к Ромке, даже к Зойке, к её пропащей, несчастной душе.
Детей она оставила дома. Наказала Мишке строго-настрого:
— Ты за старшего. Калитку никому не открывай, из дома не выходи. Я вечером вернусь.
Мишка кивнул серьёзно, по-взрослому. Нюра прижалась к Кларе, не хотела отпускать.
— Тётя Клара, а вы скоро?
— Скоро, доченька. Скоро.
На работе Клара делала всё машинально — полола, окучивала, собирала сорняки. Руки работали сами, а мысли были далеко. Думала о детях — как они там, одни, не плачут ли? Думала о Ромке — где он, что с ним, как переживает этот новый удар?
И о Зойке думала. О том, как та металась, пила, срывалась, и снова пыталась, и снова падала. И не было сил подняться. И никто не мог ей помочь, пока она сама не захочет.
Господи, — думала Клара, глядя на серое небо. — Ты уж помоги ей. И детям помоги. И нам всем.
К вечеру дождь усилился. Холодный, осенний почти, хотя июнь только начинался. Клара промёрзла, продрогла, но домой не торопилась. Какая-то тяжесть на душе лежала, не пускала.
А когда пришла — ещё издали увидела у своей калитки тёмную фигуру.
Зойка.
---
Она стояла под дождём, мокрая, грязная, без платка, волосы прилипли к лицу. В руке — пустая бутылка. Шаталась, еле держалась на ногах, но глаза горели бешеной, пьяной злобой.
— А-а-а, явилась! — заорала она, едва завидев Клару. — Работница! Хозяйка! А мои дети где, а? Где мои дети, я спрашиваю?
— Зоя, ты с ума сошла, — Клара подошла ближе, стараясь говорить спокойно. — Дети дома, у меня. Где ж им быть. Ты зачем пришла в таком виде? Иди домой, проспись.
— Не указывай мне! — Зойка шагнула к ней, размахивая бутылкой. — Ты кто такая, чтобы мне указывать? Я мать! Я детей рожала! А ты... ты старая, одинокая, своих не нарожала, так чужих прибрала!
Клара отшатнулась, будто пощёчину получила. Слова Зойки били больнее кулаков.
— Зоя, опомнись, — голос её дрогнул. — Я же помочь хочу. Детям твоим помочь. Они у меня сыты, обихожены, спят сейчас.
— Спят?! — заорала Зойка. — У неё спят! А где мать? Мать под дождём стоит, а они у чужой тётки спят! Отдай детей, старая! Своих рожай, если можешь! А моих не трожь!
Она кинулась на Клару, замахнулась бутылкой. Клара вскрикнула, прикрылась руками, но удар не пришёлся.
— А ну стоять!
Ромка вырос между ними, будто из-под земли. Перехватил Зойкину руку, вырвал бутылку, отшвырнул в сторону. Сам мокрый, злой, с глазами, налитыми кровью.
— Ты что творишь, дура?! — рявкнул он. — Совсем озверела?
— А ты что, за неё заступаешься? — Зойка вырывалась, брызгала слюной. — А я тебя ищу, мужа своего! А ты тут, у этой... у суки этой! Снюхался уже с ней, да? Променял семью на старую кошёлку?
— Замолчи! — Ромка тряхнул её так, что голова мотнулась. — Ты пьяная, не понимаешь, что несёшь!
— Я всё понимаю! — заорала Зойка и вдруг, вырвавшись, подбежала к Кларе, сунула ей под нос фигу. — Вот тебе! Вот тебе мой мужик! На, подавись! Но я тебе его не отдам! Не отдам, слышишь?! Он мой! Муж мой! А ты... ты никто!
Клара стояла белая, как полотно, не в силах вымолвить ни слова. В глазах у неё стояли слёзы, но она крепилась, не плакала. Только смотрела на Зойку — с жалостью и болью.
— Зоя, — сказала она тихо. — Ты не права. Ничего у меня с твоим мужем нет. И не было. Я детям помогаю. Твоим детям.
— Врёшь! — завизжала Зойка. — Все вы врёте! И ты, и он! Я знаю, я всё знаю!
Она снова кинулась на Клару, но Ромка перехватил её, схватил в охапку и потащил к калитке.
— Пусти! Пусти, гад! — Зойка брыкалась, била его кулаками по спине, по голове, царапалась. — Предатель! Иуда! Я тебя ненавижу!
Ромка молча, стиснув зубы, волок её через дорогу. Она вырывалась, падала в грязь, вставала, снова кидалась на него. У своей калитки он наконец отпустил её, и она осела прямо в лужу, завыла, забилась в истерике.
— Уйди! Уйди от меня! — кричала она, размазывая по лицу грязь и слёзы. — Не подходи! И к ней не ходи! Ты мой муж! Мой! А она... она...
Ромка стоял над ней, тяжело дыша. Потом повернулся и пошёл обратно, к Кларе.
Та всё ещё стояла у калитки, прижав руки к груди. Вся дрожала — то ли от холода, то ли от пережитого ужаса.
— Клар, — начал Ромка, подходя. — Ты прости её. Она пьяная, не соображает. Ты не думай...
— Не надо, Роман, — перебила Клара. Голос её был тихим, но твёрдым. — Иди к ней. Ей сейчас плохо. Иди.
— Клар...
— Иди, — повторила она и, не оглядываясь, пошла в дом.
В горнице горел свет — Мишка не спал, ждал. Увидел Клару, бросился к ней.
— Тётя Клара! Что там? Что случилось? Мы слышали крики...
— Ничего, Мишенька, — Клара прижала его к себе, погладила по голове. — Ничего страшного. Мама твоя пришла, выпила лишнего. Папа с ней разбирается. Всё хорошо.
— А мама... она нас заберёт? — спросил Мишка тихо, и в голосе его был страх.
— Нет, — Клара ответила твёрдо, сама удивляясь своей уверенности. — Не заберёт. Вы пока со мной будете. А там... там видно будет.
Она уложила Мишку, поправила одеяло на спящей Нюре. Посидела рядом, глядя на их лица — спокойные, безмятежные во сне.
А за окном всё шумел дождь. И где-то там, в темноте, надрывно выла Зойка. И молчал Ромка.
Клара сидела и думала: что дальше? Как жить с этим? С этой болью, с этими словами, с этой грязью, что выплеснула на неё пьяная, несчастная женщина?
«Своих рожай...»
Горько стало, до слёз горько. Своих не дал Бог. А чужих — дал. Или не чужих? Может, роднее родных стали эти двое?
Она вздохнула, перекрестилась на икону в углу.
— Господи, дай сил. Всем дай сил. И мне. И Ромке. И Зойке. И детям.
В доме было тихо. Только дождь стучал по крыше, да ветер шуршал листвой за окном. И в этой тишине Клара вдруг почувствовала, что самое страшное уже позади.
А что впереди — посмотрим.
Суд назначили на середину июля. День выдался жаркий, душный — ни ветерка, ни облачка.
Клара надела лучшее платье, тёмно-синее в мелкий цветочек, повязала белый платок.
В руках теребила узелок с документами, которые собрала для суда:от врача, характеристика от соседей.
Ромка пришёл в костюме — стареньком, вытертом на локтях, но чистом и выглаженном.
Сам бритый, подтянутый, только глаза тёмные, усталые. Сколько ночей не спал — одному Богу известно.
Детей оставили с тёткой Нюрой. Нюра обещала присмотреть, накормить, уложить. Клара наказывала Мишке:
— Ты за старшего. Нюру не обижай. Мы скоро вернёмся.
Мишка кивнул серьёзно, а сам смотрел на отца с такой надеждой и тревогой, что у Клары сердце разрывалось.
— Пап, — сказал он тихо. — А мы теперь с тобой будем? Всегда?
— Всегда, сынок, — ответил Ромка, присел на корточки и обнял его. — Всегда.
В зале суда было душно и тесно. Народу набилось — соседи, любопытные, тётка Нюра прибежала, хоть и обещала с детьми сидеть, но не утерпела, пристроилась сзади.
Зойка сидела на скамье подсудимых — бледная, осунувшаяся, в чужом платье, мятом и несвежем.
Трезвая сегодня — может, поняла наконец, что дело серьёзное. Но глаза бегали, руки тряслись мелкой дрожью.
Судья — женщина немолодая, строгая, в очках — зачитывала документы долго, нудно. Протоколы милиции, свидетельства соседей, справки из больницы, показания учителей. Клара слушала и чувствовала, как внутри всё сжимается. Столько всего было, столько боли — и всё на бумаге, сухими казёнными словами.
Ромка выступал последним.
Встал, выпрямился, посмотрел на Зойку — и в глазах его была такая усталость, такая горечь, что в зале тихо стало.
— Я подаю на лишение родительских прав, — сказал он глухо. — Своей жены. Матери моих детей.
Потому что больше не могу. Потому что дети ночевали в сараях, потому что Нюрка по ночам кричит, потому что Мишка в пять лет знает, что такое похмелье и пьяные драки.
Я сам пил, я знаю. Но я бросил. А она... она не хочет. Или не может. Я не знаю. Но больше так нельзя.
Он замолчал, сглотнул ком в горле. Зойка вскочила, закричала:
— Ромка, ты что?! Я же мать! Я рожала их, мучилась! Ты не имеешь права!
— Сядьте! — прикрикнула судья. — Имейте уважение к суду.
Зойка села, зарыдала в голос.
Но никто не жалел. Соседи отводили глаза, тётка Нюра крестилась, Клара смотрела на свои руки, сжатые в кулаки.
Решение объявили быстро.
Лишить родительских прав.
Детей оставить с отцом. Место жительства определить по отцу.
Зойка завыла, заметалась, но её уже никто не слушал. Судья стукнула молоточком, встала и ушла. Заседание окончено.
На улице, у крыльца суда, и разразился скандал.
Зойка выскочила первой, подлетела к Ромке, вцепилась в его пиджак:
— Ты! Ты! Иуда! Предатель! Детей у матери отобрал! Да чтоб ты сдох!
— Руки убери, — Ромка оттолкнул её спокойно, без злости. Устал он. Совсем устал.
Зойка перевела взгляд на Клару, что стояла чуть поодаль, и глаза её налились такой ненавистью, что Клара попятилась.
— А-а-а, и ты тут! — заорала Зойка, кидаясь к ней. — Ты, старая! Это ты его подговорила! Ты детей у меня украла! Я тебе волосы повыдираю, сука!
Она замахнулась, но Ромка перехватил её руку, дёрнул, отшвырнул в сторону.
— Остынь, Зоя. Люди смотрят.
— А пусть смотрят! — завизжала Зойка.
— Пусть все знают, какая она! К Ромке моему прилипла, мужа из семьи уводит!
А сама-то — бесплодная тварь!
Своих не нарожала, так чужих прибирает! Никому ты не нужна, Кларка! Никому!
Слова били, как пощёчины.
Клара побледнела, отшатнулась, будто её ударили.
В глазах защипало, но она сдержалась, не заплакала. Только губы задрожали предательски.
Зойка не унималась:
— Да кому ты нужна? Старая, одинокая, нищая!
К Ромке моему присуседилась, думаешь, он тебя возьмёт?
Да у него жена есть! Я ему жена! А ты... ты так и сдохнешь одна, в своей халупе, никто и не вспомнит!
И тут что-то оборвалось внутри Клары. Вся боль, все обиды, все годы одиночества — всё выплеснулось наружу. Она выпрямилась, посмотрела Зойке прямо в глаза и сказала спокойно, но твёрдо:
— А я и Ромку твоего у тебя заберу.
Зойка замерла, раскрыв рот.
Ромка замер. Тётка Нюра ахнула и прижала руки к груди.
— Что-о-о? — выдохнула Зойка.
— То, — Клара сама не верила, что говорит это, но остановиться уже не могла.
— Заберу.
Потому что ты его сама потеряла. Сама, Зоя.
Ты во всём виновата.
И в детях, и в муже, и в себе. А я никого не крала. Я просто была рядом, когда нужно было.
Она развернулась и пошла прочь, не оглядываясь.
Слёзы текли по щекам, но она их не вытирала.
Пусть видят. Пусть знают.
Не прошла она и десяти шагов, как сзади послышались тяжёлые шаги. Ромка догнал её, схватил за руку, развернул к себе.
И прежде чем она успела что-то сказать, прижал к груди, обнял крепко-крепко.
— Клара, — шепнул он в её платок. — Кларушка... Спасибо тебе. За всё спасибо.
Она зарыдала у него на плече — громко, навзрыд, как девчонка. А он гладил её по спине, по голове, целовал в мокрые щёки.
Зойка смотрела на них с крыльца. Сначала хотела кинуться, разнять, разодрать эту картину.
Но тётка Нюра подошла, взяла её под руку, повела в сторону.
— Пойдём, Зоя. Пойдём, родная. Всё уже. Поздно.
Зойка не сопротивлялась. Только оглядывалась на них, на Ромку и Клару, и по лицу её текли слёзы — может, впервые трезвые, настоящие слёзы.
Увезли Зойку в город через три дня.
Ромка сам собрал вещи, сам отвёз на автобус.
Клара не пошла — осталась с детьми. Но знала, что Зойка согласилась на лечение. Настояли — и соседи, и участковый, и сама она, видно, поняла, что дальше так нельзя.
— Полечится, — сказал Ромка, вернувшись. — Может, и выйдет человеком. А нет — так нет. Мы свою жизнь жить будем.
Жизнь пошла по-новому.
Ромка с детьми перебрался к Кларе. Сначала на время, а потом и насовсем.
Дом его, бородинский, стоял пустой, только куры ночевали да Зорька мычала по утрам — Клара и корову забрала, чтобы удобнее было.
Вместе легче. Вместе — не страшно.
Клара вставала затемно, топила печь, ставила тесто.
Ромка управлялся со скотиной, потом уходил в поле.
Дети помогали кто чем мог: Мишка дрова таскал, воду носил, Нюра за курами приглядывала, яйца собирала.
Вечерами сидели на крыльце — все вчетвером. Смотрели на звёзды, слушали, как сверчки стрекочут, как ветер шуршит в листве. Клара рассказывала сказки, Ромка курил и улыбался в усы. Дети смеялись, прижимались к ним.
— Тётя Клара, — спросила как-то Нюра, забираясь к ней на колени. — А вы теперь наша мама?
Клара замерла. Посмотрела на Ромку. Тот кивнул чуть заметно, подбадривая.
— Если хотите, — сказала она тихо. — Буду.
— Хотим! — закричали оба хором. — Хотим!
И повисли у неё на шее.
А вскоре случилось то, чего Клара уже и не ждала, не надеялась.
Затошнило её по утрам.
Слабость навалилась, сонливость. Думала сначала — отравилась чем, или переутомилась.
Но тётка Нюра, зайдя проведать, посмотрела внимательно, прищурилась.
— Клара, а ты к доктору-то ходила? — спросила с хитринкой.
— А чего мне к доктору? — удивилась Клара.
— Сходи, — сказала Нюра. — Не пожалеешь.
В районной больнице старый доктор, Иван Петрович, осмотрел её, послушал, потом улыбнулся в седые усы.
— Поздравляю, Клара Степановна. Вы будете матерью.
Клара села на стул, потому что ноги подкосились. Глаза расширились, губы задрожали.
— Как... как же... — прошептала она. — Мне же... мне тридцать пять...
— А вот так, — улыбнулся доктор. — Господь даёт, когда захочет.
И в пятьдесят даёт, и в пятьдесят пять. А вы ещё молодая, Клара Степановна. Здоровая. Рожать будете. И ребёнок будет здоровый.
Домой она летела как на крыльях. Влетела в горницу, а там Ромка с детьми ужинают, смеются, чай пьют с вареньем.
— Роман, — сказала она, и голос её дрогнул. — Выйдем на минуту.
На крыльце, под звёздами, она взяла его за руку и сказала:
— У нас ребёнок будет.
Ромка сначала не понял. Смотрел на неё, моргал. Потом до него дошло. Лицо его переменилось — из удивлённого стало радостным, светлым, молодым.
— Клара... Правда? Не шутишь?
— Какие шутки, — улыбнулась она сквозь слёзы.
Ромка подхватил её на руки, закружил по двору. Куры разбежались с кудахтаньем, собака залаяла, дети выскочили на крыльцо.
— Папа! Тётя Клара! Что случилось?
Ромка опустил Клару на землю, обнял её за плечи и сказал торжественно:
— Детки, у вас будет братик или сестричка.
Нюра захлопала в ладоши, запрыгала. Мишка подошёл, посмотрел серьёзно, по-взрослому.
— А вы теперь насовсем наша мама? — спросил он.
Клара присела перед ним на корточки, взяла за руки.
— Насовсем, Мишенька. Навсегда.
Он кивнул и вдруг обнял её крепко-крепко. А Нюра повисла сзади. И Ромка обнял их всех — своих, родных, любимых.
Родила Клара в марте, когда снег уже оседал, с крыш капало, и солнце пригревало по-весеннему. Мальчика. Крепкого, крикливого, с Ромкиными синими глазами.
Назвали Иваном — в честь Ромкиного отца, царство ему небесное.
Дети в Ваньке души не чаяли. Нюра нянчилась, пеленала, качала. Мишка на руках носил, гордый, как маленький мужчина. Ромка с работы бежал — первым делом к сыну, подержать, потискать, в глаза заглянуть.
А Клара смотрела на них и думала: вот оно, счастье. Обыкновенное, простое, своё.
Которого так долго ждала. Которое пришло, когда уже и не надеялась.
Весна в тот год выдалась ранняя, дружная. В мае уже всё цвело, и сирень, и черёмуха, и яблони.
Клара выходила на крыльцо, садилась с Ванькой на руках, смотрела, как Нюра с Мишкой в саду играют, как Ромка во дворе управляется, как солнце садится за лесом.
— Мам, — подбегала Нюра, прижималась к ней. — А Ванька скоро вырастет?
— Скоро, доченька. Всё скоро.
— А он с нами будет играть?
— Будет. Обязательно будет.
Ромка подходил, садился рядом, брал Клару за руку. Молчали. Смотрели, как жизнь идёт, как дети растут, как вечер опускается на землю.
— Счастлива? — спросил он однажды тихо.
— Счастлива, — ответила Клара и улыбнулась.
Больше ничего и не надо.
Где-то далеко, в городе, лечилась Зойка. Писем не писала, вестей не подавала. Но Клара иногда молилась за неё — перед сном, когда все уже спали, когда в доме тихо и только лампадка теплится перед иконами.
— Господи, помоги ей. Помоги исцелиться. Помоги найти свой путь.
А утром вставало солнце, мычала корова, кричали петухи, просыпались дети. И жизнь продолжалась — простая, трудная, но такая родная и любимая.
Потому что теперь у Клары была семья.
Настоящая. Своя.
Выстраданная. И оттого особенно дорогая.
. Конец..