ГЛАВА 3. РАССКАЗ.
Ночь они провели у Клары.
Долго не могли уснуть — Нюра всё вздрагивала во сне, вскрикивала, цеплялась за Кларину руку.
Мишка лежал молча, с открытыми глазами, и смотрел в потолок.
О чём он думал — Клара боялась даже представить.
В свои пять лет этот мальчик видел столько, сколько иному взрослому не доводилось.
Клара сидела рядом на табуретке, гладила их по головам, шептала что-то ласковое, успокаивающее.
Сама она не спала всю ночь. Всё думала, думала, думала... Как жить дальше? Что делать?
Не отдавать же их обратно в этот ад. Но и забрать — не её право.
Не чужие ведь дети, свои, кровные. Хоть и пьют родители, хоть и бьют, а всё равно — мать с отцом.
Под утро она задремала, сидя на табуретке, прислонившись головой к спинке кровати.
И приснился ей странный сон.
Будто идёт она по полю, по самому краю, где рожь встречается с небом. А навстречу ей бегут Мишка с Нюрой, смеются, руками машут, и лица у них чистые, светлые, без той вечной затравленности, что застыла в глазах сейчас.
И так хорошо ей стало во сне, так покойно...
Проснулась оттого, что кто-то тронул за плечо. Открыла глаза — Мишка стоит, смотрит серьёзно.
— Тёть Клар, а Нюрка проснулась, есть хочет.
А я картошки сварил, — сказал он деловито.
— Только соли не нашёл.
Клара вскочила, глянула на часы — начало седьмого.
А в печи и правда уже булькало — Мишка сам затопил, сам картошку поставил.
Глаза у него красные, невыспавшиеся, но в них появилось что-то новое — уверенность, что ли? Или просто чувство, что он не один, что есть кому доверить заботу о сестре.
— Ой, Мишенька, — только и сказала Клара, прижимая его к себе.
— Какой же ты у меня молодец.
Она быстро умылась, собрала на стол.
Нюра спустилась с кровати, всё ещё сонная, с красными от слёз глазами, но когда увидела картошку с маслом и кружку тёплого молока, оживилась, даже улыбнулась робко.
— Тётя Клара, — спросила она, жуя картошку. — А мы теперь у вас жить будем?
Клара замерла с ложкой в руке. Посмотрела на Мишку — тот тоже замер, ждал ответа.
В глазах у обоих — надежда и страх, что сейчас скажут «нет».
— Поживёте пока, — осторожно ответила Клара. — А там видно будет.
Она не знала, как правильно.
Знала только одно: сегодня она их туда не отпустит. Ни за что.
После завтрака Клара собралась и пошла к Бородиным.
Надо было поговорить, пока не началось.
Детей оставила дома, наказала сидеть тихо и никуда не выходить.
Утро было тихое, ясное.
Солнце поднялось уже высоко, обещая жаркий день.
Но Кларе было зябко, когда она подходила к знакомому покосившемуся дому.
Дверь так и висела на одной петле, прикрытая кое-как. Изнутри доносился храп — густой, раскатистый.
Клара толкнула дверь, вошла.
В доме было страшно.
Перевёрнутая мебель, осколки посуды, засохшая кровь на полу. Посреди всего этого, на разобранной кровати, спали Ромка и Зойка.
Оба вповалку, в грязной одежде, не раздеваясь.
Ромка храпел, раскинув руки, Зойка притулилась у него под боком, поджав ноги.
На полу валялась пустая бутылка, ещё одна — под столом.
Клара постояла, глядя на них.
И жалости не было. Только гадливость и злость.
На то, во что люди себя превратили, на то, что детям приходится жить в этом свинарнике.
— Роман, — позвала она громко. — Вставай.
Ромка заворочался, замычал, приоткрыл мутный глаз.
Увидел Клару, сел на кровати, держась за голову.
— А, Клара... Чего тебе? — спросил он сипло.
— Одевайся, выйди, поговорить надо.
Ромка покосился на спящую Зойку, тяжело поднялся, натянул сапоги на босу ногу и вышел за Кларой на крыльцо.
На крыльце было свежо, пахло утренней росой и крапивой.
Ромка щурился на солнце, морщился — видно, голова болела зверски.
— Где дети? — спросил он, не глядя на Клару.
— У меня, — ответила Клара твёрдо. — И пока они у меня будут.
Пока вы тут... — она обвела рукой дом, — не приведёте всё в порядок.
Ромка молчал.
Смотрел в землю, теребил в руках травинку.
— Ты понимаешь, Роман, что они чуть не погибли вчера? — продолжала Клара.
— Что Нюра всю ночь кричала во сне? Что у Мишки руки в синяках от этой... — она запнулась, подбирая слово, — от этой вицы?
Ромка вздрогнул. Поднял глаза на Клару, и в них мелькнуло что-то похожее на стыд.
— Я не бил, — сказал он глухо.
— Это она. Я пришёл, они уже на крыльце сидели...
— А ты? Ты что сделал? — Клара не сдерживала больше гнева. — Напился и полез драться!
А дети в это время за сараем в крапиве сидели и молились, чтобы вы друг друга поубивали! Это ты называешь отцовством?
Ромка молчал.
Травинка в его пальцах переломилась.
— Ладно, — сказал он наконец, не поднимая глаз.
— Пусть пока побудут у тебя. Может, и правда... так лучше.
Он повернулся и пошёл в дом, ссутулившись, постаревший за одну ночь на десять лет.
У порога остановился, не оборачиваясь:
— Ты это... спасибо, Клара.
За детей. Я... отработаю.
И скрылся в тёмном проёме.
Клара постояла ещё минуту, глядя на разбитую дверь, на заросший лопухами двор, на ржавое ведро у крыльца.
Потом развернулась и пошла домой. Надо было корову встречать, да и детей одних надолго не оставишь.
Дни потекли по-новому.
Мишка и Нюра жили у Клары. Поначалу они боялись всего — громкого стука, резких движений, даже когда Клара просто повышала голос, позвав кур.
Нюра вздрагивала и прижималась к стене, Мишка напрягался, сжимал кулаки, готовый защищать сестру. Клара видела это и сердце её обливалось кровью.
Но постепенно дети оттаивали. Привыкли, что здесь никто не орёт, не бьёт, не швыряется посудой.
Что еда есть всегда — не роскошная, но с голоду не умрёшь.
Что можно просто сидеть на крыльце и смотреть на облака, и никто не погонит в дом, не нашлёпает за безделье.
Клара вставала рано — затемно. Надо было подоить Зорьку, выгнать в стадо, накормить кур, управиться по дому, а потом бежать в поле — посевная была в самом разгаре. Дети просыпались позже.
Клара оставляла им завтрак на столе, накрытый чистой тряпицей, и строго-настрого наказывала:
— Из дома не выходить.
Калитку никому не открывать.
Если что — бегите к тёть Нюре через дорогу, я договорилась.
Дети кивали, серьёзные, как маленькие старички.
И Клара бежала на работу, всё время думая о них, тревожась, но понимая, что так надо.
Возвращаясь вечером, она всегда находила их на одном месте — на крыльце, на скамеечке, прижавшихся друг к другу.
Они ждали её.
И когда видели в конце улицы знакомую фигуру в синей рабочей куртке, срывались с места и бежали навстречу, обгоняя друг друга.
— Тётя Клара! Тётя Клара! — кричала Нюра, размахивая руками.
— А мы вас ждали! А мы пол подмели! А Мишка дров наколол!
— Молодец, Мишка, — Клара обнимала их обоих, целовала в макушки.
— Умницы мои. Ну, пойдёмте ужинать.
Вечерами они сидели на крыльце. Клара рассказывала детям сказки — те, что сама помнила с детства, те, что мать рассказывала.
Про Ивана-царевича, про Жар-птицу, про Алёнушку и братца Иванушку. Дети слушали, раскрыв рты, и глаза их горели в сумерках, как у двух маленьких совят.
— А у нас тоже брат с сестрой, как в сказке, — сказала как-то Нюра, прижимаясь к Клариному плечу. — Только у нас козлёночка нету.
— Ничего, — улыбнулась Клара. — Вы и так хорошие.
Над деревней опускались тёплые майские сумерки.
Пахло сиренью и ещё чем-то неуловимо сладким, весенним. Где-то далеко лаяли собаки, перекликались петухи — хотя какие петухи вечером? Просто так, баловались. Звёзды зажигались одна за другой, и небо становилось глубоким, бесконечным, манящим.
— Тётя Клара, — спросил Мишка однажды, глядя в это звёздное небо. — А правда, что там бабушка живёт? Которая умерла?
Клара вздрогнула. Посмотрела на мальчика, на его серьёзное, сосредоточенное лицо.
— Не знаю, Мишенька, — ответила она тихо.
— Может, и живёт. Говорят, души добрых людей на небо улетают и смотрят оттуда на нас.
— А моя бабушка добрая была? — спросила Нюра.
— Не знаю, милая, я её не знала. Но ты не переживай, у вас теперь я есть.
— Вы — бабушка Клара, — засмеялась Нюра и обвила её шею тонкими ручонками.
— Самая лучшая бабушка на свете!
Клара прижала девочку к себе, и на глазах у неё выступили слёзы. Хорошие слёзы, светлые.
Оттого, что нужно кому-то, что любят её эти двое маленьких, заморённых жизнью птенцов.
Но жизнь за стенами Клариного дома не замирала.
Ромка исправно ходил на работу, молчал, хмурился, но вроде бы не пил
. По крайней мере, Клара не видела его пьяным.
Зойка... Зойка пила. Иногда Клара видела её у магазина — шатающуюся, с мутными глазами, с очередной бутылкой в авоське. Видела и отворачивалась.
Не хотелось видеть. Не хотелось вспоминать, что эта опустившаяся женщина — мать Мишки и Нюры.
Пару раз Зойка пыталась прийти к Кларе
. Клара не пускала.
Закрывала калитку на засов и уходила в дом, оставляя Зойку орать за забором.
Детей в это время уводила в дальнюю комнату, включала радио погромче, чтобы не слышали.
— Отдай детей! — голосила Зойка пьяным голосом.
— Это мои дети! Я мать! Ты не имеешь права!
Клара молчала.
Стояла за дверью, слушала эти крики и думала: а ведь она права, Зойка.
Не имеет права Клара. Дети чужие. Но как отдать?
Как вернуть их в этот ад?
На третий раз Ромка сам пришёл. Трезвый, хмурый, с опухшим лицом — видно, не спал ночами.
— Клар, — сказал он, глядя в сторону. — Пусть пока побудут.
Я... я не могу на это смотреть.
На неё. На дом. На всё. Я в сарае сплю, в дом не хожу. А она... — он махнул рукой. — Не знаю, что делать.
Клара посмотрела на него. Вспомнила, каким он был когда-то — весёлым, работящим, любящим. Глаза у него горели, когда он на Зойку смотрел. И вот — во что превратились.
— Ты лечиться её вези, — сказала Клара жёстко.
— В больницу, в город. Пока не поздно. Пока не спилась совсем.
Ромка горько усмехнулся:
— Пытался. Не едет. Говорит, сама брошу. А сама не бросает.
— Ну, тогда и дети пусть у меня живут, — сказала Клара.
— А ты... ты заходи к ним. Они по тебе скучают.
Ромка поднял глаза, и в них блеснуло что-то влажное.
— Правда? Скучают?
— Правда. Особенно Мишка. Ты ему отец, как ни крути.
Ромка кивнул, вытер лицо рукавом и ушёл.
А через два дня пришёл снова — с гостинцами.
Принёс пряников, леденцов в бумажках, яблок.
Нюра сначала спряталась за Клару, боялась, но Мишка подошёл, взял пряник, посмотрел на отца.
— Пап, а ты с нами посидишь? — спросил он несмело.
Ромка сел на крыльцо, рядом с детьми, и просидел до вечера. Говорил о чём-то, рассказывал про работу, про трактор.
Нюра постепенно оттаяла, залезла к нему на колени, уснула там, утомлённая солнцем и новыми впечатлениями.
Ромка сидел, боялся пошевелиться, гладил дочку по голове своей большой, грубой ладонью, и по лицу его текли слёзы.
Он не вытирал их, и Клара, глядя на это из окна, вдруг поняла: может, не всё потеряно? Может, ещё можно всё исправить?
Посевная подходила к концу.
Поля зазеленели ровными рядками, и Клара, глядя на них, чувствовала гордость и удовлетворение. Хлеб будет. Люди будут сыты.
Однажды, возвращаясь с поля, она увидела странную картину.
У дома Бородиных стояла машина — старая, потрёпанная «скорая помощь». А вокруг толпились соседи. Клара прибавила шагу.
— Что случилось? — спросила она у тётки Нюры, стоявшей у забора.
— Да Зойку увозят, — ответила та, качая головой. —
Совсем допилась, говорят, сердце прихватило. Ромка вызвал, еле уговорил. В город повезли, в больницу.
Клара подошла ближе.
Из дома вышли санитары с носилками. На носилках лежала Зойка — жёлтая, опухшая, страшная. Глаза закрыты, дышит тяжело, с хрипом.
Рядом шёл Ромка, бледный, растерянный, не знающий, куда деть руки.
— Роман, — окликнула его Клара. Он обернулся, посмотрел на неё почти безумными глазами.
— Клар, ты... ты с детьми побудь, а? Я с ней поеду. Надо... надо же как-то... — он запнулся. — Может, очнётся? Может, поймёт?
Клара кивнула.
Санитары погрузили носилки в машину, Ромка влез следом. «Скорая» взвыла сиреной и укатила в сторону райцентра, поднимая пыль на просёлочной дороге.
Клара постояла, глядя вслед.
Потом пошла к себе, где ждали дети. Надо было им сказать.
Надо было как-то объяснить, что мать в больнице.
Что, может, теперь всё изменится. А может, и нет.
Вечером, уложив детей спать, Клара вышла на крыльцо.
Ночь была тихая, тёплая, пахло цветущей черёмухой. Где-то далеко, за лесом, полыхали зарницы — к перемене погоды, что ли? Или просто лето входило в свои права.
Она сидела на крыльце, слушала ночные звуки и думала о том, как странно устроена жизнь
. Ещё месяц назад она была одна, никому не нужная, с одной лишь работой да коровой.
А теперь у неё двое детей, и мужчина, хоть и чужой, почти родной, и надежда на то, что всё образуется. И даже Зойку было жалко — опустившуюся, пропащую, но всё же мать этих детей.
— Господи, — прошептала Клара, глядя на звёзды.
— Сделай так, чтоб всё хорошо было. Чтоб выздоровела Зойка. Чтоб Ромка справился. Чтоб дети счастливыми выросли. Чтоб...
Она замолчала. Чего ещё просить? Себе? А что себе? У неё уже есть всё. Есть ради кого жить. Есть кого любить. Есть за кем ухаживать. И это — главное.
В доме скрипнула кровать, послышался детский всхлип.
Клара встала, вошла в горницу. Нюра металась во сне, что-то бормотала.
Клара присела рядом, погладила по голове, пошептала ласковые слова. Девочка успокоилась, задышала ровно.
Мишка спал, подложив ладонь под щёку. Во сне он улыбался — первый раз за всё время. Клара наклонилась, поцеловала его в лоб, потом Нюру. Постояла минуту, глядя на них. Две маленькие жизни, две хрупкие судьбы, доверившиеся ей.
— Никому вас не отдам, — прошептала Клара в темноту. — Никому.
За окном светало.
Новый день начинался над деревней, над полями, над речкой, над домом Бородиных с разбитой дверью и над Клариным домом, где спали, наконец-то спокойно, двое детей, обретших свой дом.
Где-то далеко, за лесом, вставало солнце. И было в этом восходе что-то обещающее, что-то очень важное. Может, надежда. А может, просто новый день.
Весть о том, что Зойку скоро выпишут, принесла тётка Нюра. Прибежала с утра, ещё затемно, забарабанила в окно:
— Клара! Ты спишь, что ли? Новость у меня!
Клара отворила дверь, запахивая на груди старенький халат. За тёткиной спиной только-только занимался рассвет, розовел край неба.
— Нюра, что случилось?
— Зойку нашу выписывают! — выпалила та, сияя беззубым ртом. — Ромка вчера звонил с сельсовета, сказал — подлечили, оклемалась. На днях привезёт.
Клара почувствовала, как внутри что-то оборвалось и тут же сжалось в тугой комок.
Зойка вернётся. Значит, дети...
Она обернулась в горницу, где спали Мишка с Нюрой, и сердце заныло, заныло...
— Ты чего нос повесила? — не поняла тётка Нюра. — Радоваться надо! Мать всё-таки, не чужой человек.
— Надо, — тихо ответила Клара. — Конечно, надо.
Но радости не было. Была только глухая тревога и горькое предчувствие.
Ромка появился через два дня. Пришёл не с пустыми руками — принёс мешок картошки, банку мёда, кулёк пряников.
Поставил всё на крыльцо, снял шапку, мнёт в руках.
— Клар, я это... За детьми пришёл. Проведать.
— Проходи, — Клара посторонилась. — Чего на пороге стоять.
Ромка вошёл в дом, огляделся — чисто, светло, пахнет пирогами.
На полу половички домотканые, на окнах герань.
Нюра увидела отца, сначала застеснялась, за Клару спряталась, но Мишка подбежал, уткнулся лицом в отцовские штаны.
— Папка пришёл! Папка!
Ромка присел на корточки, обнял сына, прижал к себе.
Глаза у него заблестели, но он сдерживался, только гладил Мишку по спине большой ладонью.
— Ну, чего ты... Чего ревёшь, мужик? — голос у него сел, осип. — Всё хорошо. Я пришёл.
Клара смотрела на них и думала: другой человек.
Совсем другой. Не тот опухший, мутный мужик, что валялся в грязи у магазина.
Подтянутый, чисто выбритый, глаза ясные, смотрят открыто.
Рубаха чистая, сапоги начищены.
И от него теперь пахло не перегаром, а потом и свежим воздухом — работал, видно, много.
Просидел Ромка до вечера.
С детьми играл, сказки им рассказывал, смешил.
Нюра к нему на колени залезла, уснула там, как в тот раз.
А он всё сидел, боялся пошевелиться, только смотрел на Клару поверх детской головы.
Уходя, остановился в дверях.
— Клар, можно я завтра опять приду? Дрова там поколоть, воды натаскать... Ты одна, тяжело.
— Приходи, — сказала Клара. — Дрова и правда нужны.
И он стал приходить.
Сначала каждый вечер — дрова колол, воду носил, крыльцо поправил, которое рассохлось. Потом и утром стал забегать — молока парного детям принести, хлеба свежего. А потом и вовсе — без дела, просто так.
Сядет на крыльце, курит, смотрит на закат.
Клара выйдет, присядет рядом. Молчат. И в этом молчании было столько покоя, сколько Клара не чувствовала много лет.
— Клар, — сказал он однажды, не глядя на неё.
— А ведь я дурак был. Сколько лет просвистел... На что потратил жизнь?
— Молодой ещё, — ответила Клара. — Тридцать всего. Всё впереди.
— Молодой, — усмехнулся Ромка. — А кажется, полжизни уже прожито. И всё не так.
Она посмотрела на него — на его профиль, чёткий, красивый, на руки, сильные, работящие, на глаза — глубокие, синие, как вечернее небо.
И вдруг поняла, что смотрит на него не как на соседа, не как на отца Мишки с Нюрой, а как-то иначе.
По-другому. Испугалась этого чувства, встала, обхватила себя руками.
— Пойду я, — сказала быстро. — Завтра рано вставать.
— Клар, — окликнул он её. Она обернулась. — Спасибо тебе.
— За что?
— За всё. За детей. За... за то, что живой остался. Ты не представляешь, как иногда хочется прийти сюда и просто... просто знать, что ты здесь. Что есть куда идти.
Клара ничего не ответила.
Только кивнула и ушла в дом. А ночью не спала, ворочалась, думала о нём. И ругала себя за эти мысли.
Через неделю пришла новость: Зойку выписывают завтра.
Ромка прибежал сам, взволнованный, непривычно суетливый.
— Клар, я за ней поеду. Ты это... с детьми побудь? А вечером приедем, я... я не знаю, как оно будет.
— Поезжай, — спокойно сказала Клара. — Разберёмся.
Но когда он уехал, села на крыльцо и долго смотрела на дорогу, по которой ушла пыльная машина. Рядом пристроилась Нюра, прижалась к плечу.
— Тётя Клара, а мама приедет?
— Приедет, доченька.
— А она... она больше не будет пить?
Клара вздохнула, погладила девочку по голове.
— Не знаю, милая. Будем надеяться.
Весь день они ждали.
Дети не отходили от окна, высматривали. Клара делала дела, но руки не слушались, всё валилось. К вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, за окном затарахтел мотор.
— Едут! — закричал Мишка и выбежал на улицу.
Клара вышла следом.
Из старенького «газика» вылез Ромка, подал руку Зойке.
Та вышла — худая, бледная, но чистая, причесанная, в новом платке. Огляделась, увидела детей, и лицо её дрогнуло.
— Мишка... Нюрка... — голос у неё был тихий, надломленный. — Детки мои...
Дети замерли.
Нюра спряталась за Клару, Мишка смотрел на мать исподлобья, недоверчиво.
Зойка сделала шаг к ним и вдруг осела прямо на землю, закрыла лицо руками и завыла — страшно, безнадёжно, навзрыд.
— Простите меня... Простите, ради Бога... Деточки мои родные...
Ромка подскочил к ней, поднял, прижал к себе
. А дети стояли и смотрели.
И Клара смотрела, и сердце её разрывалось от жалости — к этой несчастной, пропащей женщине, к детям, к Ромке, ко всем.
— Пойдёмте в дом, — сказала она тихо. — Все пойдёмте.
В доме Зойка долго сидела на лавке, не поднимая глаз.
Дети жались по углам, не зная, как себя вести. Клара поставила чайник, достала пироги.
— Вы, это... чайку попейте с дороги. С дороги надо.
Ромка сел рядом с Зойкой, взял её за руку.
— Зоя, ты посмотри на детей.
Они у Клары жили, пока тебя не было. Она их выходила. Ты бы... ты бы спасибо сказала.
Зойка подняла глаза на Клару — мокрые, виноватые, и столько в них было боли, что Клара не выдержала, подошла, обняла её.
— Всё будет хорошо, Зоя. Главное — живая. А остальное наладится.
Зойка разрыдалась снова, уткнувшись Кларе в плечо. А Нюра, глядя на это, вдруг слезла с лавки, подошла к матери и осторожно погладила её по голове.
— Мама, не плачь... Мы тебя простили.
Зойка вздрогнула, подхватила дочку на руки, прижала к себе.
И Мишка подошёл, обнял их обеих. И Ромка рядом встал, обнял всех.
Клара смотрела на них и чувствовала — отпускает.
Отпускает тревога, отпускает страх. Может, и правда всё образуется. Может, и будет у этих детей нормальная семья.
Вечером Ромка с Зойкой ушли к себе.
Уговаривали Клару, чтобы дети пока у неё пожили, пока они дом приведут в порядок.
Клара согласилась. Проводила их до калитки, долго смотрела вслед. Ромка обернулся уже у поворота, помахал рукой.
Вернулась в дом.
Дети уже спали — утомились за день, набегались, наволновались. Клара присела на табуретку, глянула в окно. Там, над лесом, загорались первые звёзды. Тишина стояла такая, что слышно было, как в палисаднике шелестят листья сирени.
Дверь скрипнула. Клара обернулась — на пороге стоял Ромка.
— Клар, я это... баню обещал протопить. Помнишь? Ты говорила.
Она смотрела на него — высокого, сильного, с глазами, в которых отражался звёздный свет.
И вдруг поняла: никуда он не уйдёт. И не надо.
— Помню, — ответила тихо. — Протопи, Роман. Я сейчас приду.
Он кивнул и исчез в темноте.
А Клара ещё постояла у окна, глядя на звёзды, на тёмные силуэты деревьев, на огонёк, что зажёгся в бане.
И на душе у неё было светло и покойно, как давно уже не было.
— Господи, — прошептала она. — Спасибо тебе.
И вышла во двор, навстречу новому дню, который уже начинался где-то там, за лесом, за рекой, за тихой деревенской ночью.
. Продолжение следует.
Глава 4