Предыдущая часть:
Почти сутки в поезде Надя провела как в тумане. Она отключила телефон, не желая никому ничего объяснять, пока сама не разберётся в происходящем. Соседи по купе, оказавшиеся бывалыми путешественниками, подробно объяснили ей, как добраться до нужного района Москвы, на каком метро ехать и на какой автобус потом пересесть. Выйдя из здания вокзала, Надя послушно спустилась в подземку и через час с лишним уже вышла на нужной улице из стеклянных дверей метро. Оставалось проехать ещё несколько остановок на автобусе.
Она стояла на остановке, вглядываясь в незнакомые дома, и чувствовала, как невероятное волнение сдавливает горло. Сердце колотилось где-то у самого горла, ноги стали ватными и едва держали её. Было по-настоящему страшно вот так внезапно появиться на пороге комнаты мужа, столкнуться с ним и с той, другой, лицом к лицу. Она понятия не имела, как он встретит её, что скажет, прогонит или...
— Вам плохо? — вдруг услышала она участливый голос совсем рядом.
Надя обернулась и увидела пожилого мужчину интеллигентного вида, с внимательными глазами за очками в тонкой оправе.
— Извините, что вмешиваюсь, — сказал он, — но мне показалось, что вы сейчас просто упадете. Позвольте, я вызову скорую? Я врач, и я вижу, что с вами далеко не всё в порядке.
— Вы ошибаетесь, — попыталась через силу улыбнуться Надя. — Просто с поезда очень устала, всю ночь не спала, дорога дальняя...
Она не договорила. Внезапно острая, пронзительная боль скрутила всё тело, перехватила дыхание. Надя охнула и схватилась за столбик остановки. Боль отпустила так же внезапно, как и нахлынула, но почти сразу же повторилась снова, сильнее и продолжительнее. По ногам вдруг потекло что-то тёплое, и она с ужасом поняла, что это воды.
— Голубушка вы моя, да вы же рожаете! — воскликнул мужчина и, мгновенно сориентировавшись, выхватил из кармана телефон.
Он вызвал скорую, коротко и чётко объяснив диспетчеру, где они находятся и что случилось. Всё время, пока ждали машину, он стоял рядом с Надей, поддерживал её, не давая упасть, и успокаивающе говорил:
— Держитесь, держитесь, сейчас приедут. Всё будет хорошо, не волнуйтесь. Роддом здесь совсем рядом, минут пять езды.
Скорая, пронзительно воя сиреной, примчалась очень быстро. Врачи и фельдшер ловко подхватили Надю, усадили в машину. Пожилой мужчина помахал ей рукой на прощание, и Надя запомнила его добрую, ободряющую улыбку.
Роды оказались стремительными. От дикой, раздирающей боли Надя почти не соображала, что происходит вокруг. В памяти остались лишь смутные обрывки: как её везли на каталке по бесконечно длинному коридору, яркий свет ламп в операционной, чьи-то сосредоточенные лица в масках над ней. Потом она услышала басовитый, уверенный плач новорождённого и сквозь пелену боли и усталости различила грубоватый женский голос:
— Мальчик, три пятьсот, рост пятьдесят три.
А через несколько минут, показавшихся ей вечностью, тот же голос произнёс:
— А вот и девочка, три триста, рост тот же — пятьдесят три.
Потом Надя почувствовала невероятное, всепоглощающее облегчение и провалилась в глубокий, тяжёлый, похожий на забытьё сон.
Она спала долго. Разбудил её чей-то настойчивый голос и лёгкое похлопывание по плечу.
— Мамочка, просыпайся, — услышала она сквозь дрёму.
Надя с трудом разлепила веки. Над ней склонилась пожилая медсестра в белоснежном халате, на груди — табличка с именем «Лидия Михайловна». Женщина улыбалась.
— Пора кормить дочку, — сказала она и ловко сунула в руки Наде туго спелёнатый, крошечный свёрток.
Надя, ещё не до конца очнувшись ото сна, прижала к себе тёплый комочек и впервые разглядела личико своей девочки.
— А сыночка потом принесёте? — спросила она, поднимая счастливые глаза на медсестру.
Улыбка мгновенно сползла с лица Лидии Михайловны. Она с недоумением и какой-то настороженностью посмотрела на молодую мать.
— Какого ещё сыночка? — переспросила она строго.
— Ну как же? — Надя удивилась её реакции. — У меня же двойня. Первым родился сынок, я же слышала, а потом дочка следом.
— Мамочка, ты, видно, что-то путаешь, — жёстко оборвала её медсестра. — Ты родила девочку. У тебя один ребёнок.
Надя похолодела.
— Лидия Михайловна, — взмолилась она, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Миленькая, я вас очень прошу, проверьте ещё раз! Я точно помню, я отчётливо слышала, как акушерка сказала: сначала мальчик, потом девочка. Я даже вес его запомнила — три пятьсот! Пожалуйста, проверьте!
Медсестра долго и пристально смотрела на неё, и в этом взгляде Надя прочитала что-то такое, отчего сердце её сжалось в предчувствии беды.
— Ну, хорошо, — наконец тихо сказала Лидия Михайловна. — Я тебе скажу, раз ты так настаиваешь. Только ты держись, мать.
Она тяжело вздохнула и присела на край койки.
— Ты действительно родила двоих деток, милая. И мальчика, и девочку. Только... только твой сыночек прожил всего полчаса. Врачи потом сказали — тяжёлая патология сердца, несовместимая с жизнью. Пока они разбирались, пока пытались что-то сделать... его уже не стало. Так иногда бывает, к сожалению. Ты должна сейчас радоваться и беречь себя, что дочка родилась здоровенькой. Да и сама ты чудом выжила. Тебя же с улицы привезли, в ужасном состоянии, без документов, без ничего.
Надя молчала, не в силах вымолвить ни слова. Слёзы градом катились по щекам.
— Лидия Михайловна, — прошептала она, — а можно мне... можно мне увидеть его? Хотя бы одним глазком?
— Его уже увезли, доченька, — мягко, но твёрдо ответила медсестра. — Ты же иногородняя, прописана не здесь. Забрать тело, чтобы похоронить, ты бы всё равно не смогла. Вот главный врач и распорядилась, чтобы тебя лишний раз не травмировать, всё оформили без тебя. Сделают всё, что положено. Ты сейчас о дочке думай, о себе думай. Или хочешь и второго ребёнка потерять?
Надя понимала, что пожилая женщина права, какой бы жестокой ни казалась её правота. Нужно было собраться, взять себя в руки, ради этой крошечной девочки, которая мирно посапывала у неё на руках.
Только на второй день, когда немного улеглась первая боль утраты, Надя вспомнила про телефон. Она включила его и сразу же, не раздумывая, набрала номер мужа. Нужно было сообщить ему, что через три дня их с дочкой выписывают. Хотела сказать, чтобы он купил всё необходимое для новорождённой — распашонки, пелёнки, одеяльце — и пришёл встречать их в назначенный час. Но телефон Дмитрия молчал. Гудки шли, но никто не брал трубку. Он не отвечал ни в этот день, ни на следующий.
А вечером второго дня в палату снова зашла Лидия Михайловна.
— Ну что, дозвонилась до своего ненаглядного? — спросила она, присаживаясь на край кровати. — Ты в завтрашних списках на выписку. Если тебе совсем идти некуда, могут ещё дня три подержать, но потом всё равно освобождать место придётся. Будешь ещё на три дня оставаться?
— Лидия Михайловна, я готова хоть завтра уйти, — Надя виновато посмотрела на неё. — Только у меня для дочки совсем ничего не куплено. Даже распашонки нет. А можно я вас очень попрошу? Купите, пожалуйста, всё, что нужно для новорождённой. Деньги у меня есть, я сразу отдам, сколько скажете.
Женщина внимательно посмотрела на неё, вздохнула, но в глазах её мелькнуло что-то тёплое.
— Ну а куда ж я от тебя денусь? — проворчала она беззлобно. — Сегодня после смены зайду в детский магазин, он тут недалеко. Куплю всё, что надо. Завтра утром принесу, тогда и рассчитаемся.
На следующее утро Лидия Михайловна и ещё одна медсестра, дежурившая в этот день, торжественно проводили Надю с дочкой до выхода из роддома. Вышли на высокое крыльцо.
— Ух ты, погода-то какая! — восхищённо протянула вторая медсестра, жмурясь на солнце. — Смотри, Надя, пусть и жизнь твоей дочки будет такой же светлой, яркой и красивой, как этот денёк.
— Спасибо вам огромное за всё, — растроганно улыбнулась Надя, прощаясь с женщинами.
Погода и правда была тёплая, по-летнему ласковая. Сумка с нехитрым скарбом оказалась неожиданно лёгкой, а дочка на руках — почти невесомой. Надя решила не тратить деньги на такси, а пройтись до общежития, где жил муж, пешком. По её расчётам, дорога должна была занять не больше получаса.
Вскоре она уже стояла перед невзрачным пятиэтажным зданием, которое местные жители называли общагой. На входе, в маленькой стеклянной будке, сидела вахтёрша — пожилая женщина с недоверчивым взглядом.
— Вы к кому? — строго спросила она, окинув Надю подозрительным взглядом.
— К мужу, — Надя постаралась улыбнуться как можно доброжелательнее. — В сорок вторую комнату. Дмитрий Никитин.
Вахтёрша как-то странно дёрнулась, судорожно сглотнула и с ещё большим недоумением уставилась на неё, потом перевела взгляд на ребёнка, потом снова на Надю.
— Ну, иди, раз такое дело, — наконец произнесла она каким-то деревянным голосом.
Надя, не обращая внимания на её странную реакцию, быстро поднялась на второй этаж. В длинном полутемном коридоре нашла нужную дверь с облупившейся краской и цифрой «42». Сердце снова бешено заколотилось, руки похолодели. Она нерешительно остановилась, не зная, постучать или сразу войти.
Из-за двери отчётливо доносился громкий, заливистый женский смех.
— Ой, ну ты и заливаешь! — весело, с придыханием говорила женщина. — Небось и жене своей так же пел, что она у тебя единственная и неповторимая?
— Нет, котёночек, — ответил ей голос, от которого у Нади всё оборвалось внутри. Это был голос её мужа. — Жена у меня — простая деревенская клуша. Курица, одним словом. Ей до тебя, как до неба пешком. А ты у меня... ты — аленький цветочек. Я до сих пор поверить не могу, что такая принцесса на меня, простого мужика, внимание обратила. Я всё для тебя сделаю, слышишь? Всё, чтобы ты счастлива была.
Дальше слушать было невозможно. Надя, собрав остатки сил и воли в кулак, решительно постучала в дверь.
Щёлкнул замок, дверь распахнулась. На пороге стояла молодая, очень красивая девушка с задорными ямочками на румяных щеках и дерзким, чуть насмешливым взглядом огромных, чёрных, как угольки, глаз. Увидев Надежду с ребёнком на руках, она ничуть не смутилась, а, напротив, громко, почти вызывающе рассмеялась и, повернувшись вглубь комнаты, с вызовом бросила:
— Иди-ка сюда, дорогой! Посмотрим сейчас, на что ты способен. Посмотрим, сможешь ли ты доказать мне свою преданность и сделать правильный выбор.
Из комнаты, широко улыбаясь, вышел Дмитрий. Увидев на пороге Надю с младенцем на руках, он замер, и улыбка медленно сползла с его лица, сменившись растерянностью. А Надежда, напротив, глядя на него сейчас, в этой обстановке, рядом с этой расфуфыренной девицей, почувствовала не боль и не обиду, а острое, жгучее отвращение и небывалую, почти ледяную злость.
— Какой же ты всё-таки мерзкий! — голос её прозвучал тихо, но в этой тишине каждое слово било наотмашь. — Ладно, я для тебя, видите ли, клуша деревенская. Но ты про детей своих забыл, про детей! — она перевела дух, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Наш сын... наш сын умер в роддоме. Слышишь ты, предатель? Умер! Ненавижу тебя. И запомни: никогда, слышишь, никогда не появляйся в нашей жизни. Ни ты, ни твоя... — она с презрением взглянула на девушку.
Дмитрий открыл рот, собираясь что-то сказать, видимо, найти какое-то жалкое оправдание, но любовница, мягко, но властно положив ладонь ему на руку, не дала и слова вымолвить.
— Ну так кого ты выбираешь? — её голос звучал обворожительно, на губах играла лёгкая, уверенная улыбка.
Дмитрий взглянул на неё и словно утонул в этой бездне чёрных, сияющих глаз. Противостоять её чарам он был не в силах — всё на свете, включая жену с младенцем на руках, мгновенно померкло и перестало существовать.
— Что за вопрос, Карина? — голос его звучал ласково и покорно. — Я тебе уже говорил и сейчас повторю: ты — моя судьба. Мне нужна только ты. И только рядом с тобой я чувствую себя настоящим мужчиной.
Карина расхохоталась — громко, радостно, победоносно. Она перевела торжествующий взгляд на Надю.
— Слышала, дорогая? Делай выводы.
Но Надя уже ничего не слышала. Она резко развернулась и почти бегом бросилась прочь по длинному коридору общежития, подальше от этих людей, от мужа-предателя, от его наглой, самовлюблённой любовницы. Вахтёрша внизу, услышав торопливые шаги, с любопытством выглянула из своей каморки. Увидев бледное, перекошенное лицо Нади, она сразу всё поняла без слов. Сочувственно покачала головой, провожая молодую женщину взглядом.
— Эх, мужики, мужики, — чуть слышно пробормотала она себе под нос. — Ну чего же вам вечно неймётся? А от Дмитрия, признаться, не ожидала...
Надя, не оглядываясь, вышла на улицу и быстрым шагом направилась в сторону метро. Ей нужно было на вокзал. Через несколько часов она уже сидела в вагоне поезда, который уносил её домой, в далёкую, любимую деревню. В кармане зазвонил телефон. На экране высветилось «Вера». Подруга звонила уже в который раз, но Надя всё сбрасывала вызовы. Она решила, что поговорит только тогда, когда сможет говорить спокойно, без слёз, без жгучей обиды и злости на Дмитрия, без этой щемящей жалости к себе и своей разбитой судьбе. Сейчас, в поезде, она почувствовала, что готова.
— Привет, Вер, — ответила она. — Извини, что не брала трубку. Столько всего навалилось, просто некогда было.
— Ну наконец-то! — в голосе Веры слышался укор и неподдельное беспокойство. — Ты хоть представляешь, как я волнуюсь? Могла бы хоть смсочку черкнуть, жива-здорова ли. Голос у тебя вроде спокойный... Всё хорошо?
— Всё нормально, Вер. Долго рассказывать, так что давай дома поговорим. Сейчас могу сказать только одно: можешь меня поздравить, — Надя улыбнулась, и голос её потеплел. — Я еду домой с дочкой.
— Поздравляю! — обрадовалась Вера, но тут же, кажется, что-то переспросила. — Плохо слышно... Ты сказала, с дочкой и сыночком? Переспроси, я не расслышала.
— Я еду домой с дочкой, — терпеливо и спокойно повторила Надя. — Ты опять не расслышала? Ладно, дома всё расскажу. Завтра уже буду на месте. Потерпи немного. Как там мои куры и Вулкан?
— Да всё в порядке с ними, не волнуйся, — заверила Вера. — Мы с Ваней встретим тебя на машине. Ты встань где-нибудь на видном месте, у вокзала, чтобы мы тебя сразу заметили. И скажи, к твоему приезду чего приготовить?
— Купи, пожалуйста, молока и сметанки, в холодильник поставь, — попросила Надя. — А больше ничего и не надо. Ну всё, Вер, до завтра. Отключаюсь.
Надя убрала телефон и откинулась на спинку сиденья. Удивительно, но она чувствовала необыкновенное, какое-то глубокое, настоящее спокойствие. Не наигранное, не вымученное. Просто она вдруг ясно и отчётливо поняла: теперь она одна в ответе за эту крошечную девочку, что спит у неё на руках. И все свои силы, все мысли она должна направить только на то, чтобы её дочь выросла счастливой. А для этого нужно сосредоточиться на ней, а не копаться в собственных ранах, не жалеть себя и не думать о предателе.
Во второй половине следующего дня поезд прибыл на её станцию. На перроне Надя сразу увидела Веру и её мужа Ивана. Иван, подхватив её лёгкую сумку, удивлённо хмыкнул: в ней лежала только её кофта да детские пелёнки. По осунувшемуся лицу подруги, по потускневшим, уставшим глазам Вера сразу поняла: с Дмитрием случилось что-то ужасное.
— Надь, а поехали лучше к нам, — предложила она, когда они уселись в машину. — Чего тебе одной в пустом доме сидеть? Посидим, поговорим, обмозгуем всё. Может, Ваня чего дельного присоветует. Он у меня мужик башковитый.
— Да без проблем, — уверенно отозвался Иван, глядя в зеркало заднего вида. — Не бывает безвыходных ситуаций. Главное — подход правильный найти.
— А я ничего не хочу менять, — тихо, но твёрдо сказала Надя. — Пусть всё остаётся так, как есть. У меня теперь дочка, о ней теперь все мысли.
— А на себе... на себе крест ставить рано? — Иван с усмешкой глянул на неё в зеркало. — Глупости говоришь, Надь. Дима-то тебя любит, я знаю. Просто бывают такие бабы — вцепятся, как репей, и не отдерёшь. Это дело случая.
— А ты откуда знаешь, как оно бывает? — тут же подозрительно спросила мужа Вера.
— Да любому мужику это понятно, — хмыкнул Иван. — Слушай, Надь, хочешь, я Димке позвоню, прощупаю, чего он там думает?
— Ни в коем случае! — резко оборвала его Надя. — Я уже всё для себя решила. Мне предатель не нужен. Я не хочу жить, как на пороховой бочке, и не хочу, чтобы мою дочь потом пальцем тыкали: «вон, у неё отец-бабник». Нам такой не нужен. Точка.
Продолжение :