Предыдущая часть:
Дмитрий слушал молча, не перебивая. Только желваки ходили на скулах, да кулаки, сжимаясь всё сильнее, побелели от напряжения. Когда она закончила, он выдохнул сквозь зубы одно-единственное слово:
— Вот мразь! — Он помолчал, переваривая услышанное, а затем твёрдо, по-командирски, произнёс: — Значит, так. Вытирай слёзы и слушай меня внимательно. Ни на какую работу ты завтра не идёшь.
— Но он же… он говорил про папу, — испуганно перебила его Настя. — Он знает, где мы живём. Если я не приду…
— Не придёт он никуда, — перебил её Дмитрий. — Потому что вас там не будет. Ты поедешь со мной.
— Куда? — непонимающе переспросила она.
— Ко мне домой, — ответил он коротко. — Я живу отсюда недалеко, в посёлке, километров тридцать будет. Дом у меня, сам видел, большой. Правда, порядку в нём, сам знаешь, после смерти жены никакого, зато от прежних хозяев там остался отличный, крепкий пандус прямо до самого крыльца, так что твоему отцу будет удобно заезжать.
— Дмитрий, ну как же так… я не хочу навязываться, я вам и так…
— Настя, послушай меня, — он взял её за плечи и слегка встряхнул, заставляя посмотреть себе в глаза. — Я не из жалости предлагаю. Мне самому помощь нужна. Детям нужна женская забота, пригляд. Тёща моя в больнице, сам понимаешь. Я постоянно в рейсах, мотаюсь по трассе. Пойдёшь ко мне работать няней? Официально, за зарплату. Деньги я буду платить хорошие. У вас с отцом будет своя комната. Спрячешься здесь от этого ублюдка, а я тем временем попробую по своим каналам узнать про квоту, про этого твоего хирурга, о котором говорил.
Настя смотрела в его тёмные, усталые, но такие спокойные и честные глаза. В них не было ни капли лжи, ни намёка на какой-то подвох — только искренняя усталость, одиночество и желание помочь тому, кто сам нуждается в помощи.
— Хорошо, — выдохнула она, чувствуя, как огромная тяжесть спадает с плеч. — Я согласна.
— Тогда давай, собирайся. Говори адрес, где живёте. Я подъеду к вашему дому ровно через час, — быстро и деловито сказал Дмитрий. — Заберём отца и все ваши необходимые вещи. А о своей бане и о всех этих подонках забудь. Не твоё это место.
Дом Дмитрия действительно оказался большим, добротным строением из красного кирпича с высокой крышей. Но внутри, как он и предупреждал, царило самое настоящее мужское запустение: на мебели и подоконниках лежал тонкий слой пыли, по полу были разбросаны детские игрушки, а в холодильнике, который Настя первым делом открыла, чтобы приготовить ужин, сиротливо лежала лишь пачка масла да засохший кусок сыра. Илья Сергеевич перенёс неожиданный переезд на удивление спокойно и стойко. Дмитрий, ни слова не говоря, бережно и аккуратно завёз его кресло по удобному пандусу прямо в дом и помог устроиться в тёплой, светлой комнате на первом этаже с большим окном, выходящим в сад.
Когда Настя, оставшись с отцом наедине, рассказала ему всю правду про Артёма и про то, что им грозит, Илья Сергеевич долго молчал, глядя в одну точку. Затем он тяжело вздохнул и тихо, с горечью произнёс:
— Прости меня, дочка. Это я во всём виноват. Из-за моей немощи, из-за того, что ты вынуждена была горбатиться на этой проклятой работе, ты чуть свою жизнь не сломала. Я был слеп и ничего не видел.
— Всё уже позади, пап, — Настя обняла его, уткнувшись лицом в плечо. — Главное, что мы сейчас в безопасности. А всё остальное как-нибудь переживём.
Уже на следующее утро дом преобразился до неузнаваемости. Настя, привыкшая за месяцы работы в бане к тяжёлому физическому труду, не боялась никакой работы. К обеду полы в доме блестели, тяжёлые шторы отправились в стирку, на кухне воцарился порядок, а она сама добралась до плиты. Оказалось, что готовить на нормальной, современной газовой плите — это совершенно не то же самое, что возиться со старой, прожорливой дровяной печью в их старом доме. По дому поплыли такие умопомрачительные, забытые запахи домашней еды, что мальчишки-близнецы то и дело забегали на кухню и заглядывали в кастрюли.
К возвращению Дмитрия из его первого короткого рейса после их переезда на столе уже дымился наваристый, густой борщ, а в духовке допекались румяные, аппетитные пирожки с мясом. Дмитрий зашёл в дом, шумно разулся в прихожей и замер на пороге кухни, глубоко втягивая носом воздух. Дети с визгом бросились ему на шею, наперебой рассказывая о том, как тётя Настя пекла пирожки и как они ей помогали.
— Пап, а тётя Настя нам таких пирожков напекла, пальчики оближешь! — тараторил Паша, дёргая отеца за рукав.
Дмитрий, улыбаясь, прошёл на кухню. Настя, раскрасневшаяся от жара плиты, с лёгким налётом муки на кончике носа, стояла у стола и смущённо, но радостно улыбалась ему.
— Садись ужинать, — просто сказала она, кивая на стол.
Он молча сел, взял в руки пирожок, откусил большой кусок, закрыл глаза и замер. Настя даже заволновалась, глядя на его непроницаемое лицо.
— Что, невкусно? Соли мало? — робко спросила она.
Дмитрий открыл глаза и посмотрел на неё с таким выражением, от которого у Насти тепло разлилось в груди и ёкнуло сердце.
— Настя, — сказал он тихо, но очень проникновенно. — Я лет пять так не ел. Честно. Спасибо тебе.
На следующий день, уходя в небольшой рейс по соседней области, Дмитрий взял с собой огромный контейнер, доверху наполненный её пирожками. Вернулся он поздним вечером следующего дня, хитрый, довольный и какой-то загадочный.
— Ну что, Настасья, принимай первые заказы, — заявил он с порога, выкладывая на кухонный стол перед изумлённой девушкой пустой, вымытый до блеска контейнер и рядом с ним довольно солидную пачку разноцветных купюр.
— Это что ещё такое? — опешила Настя, глядя то на деньги, то на него.
— А это, — Дмитрий довольно потёр ладони, — мужики на стоянке, как попробовали твою стряпню, чуть вместе с контейнером не съели. Говорят, от столовской баланды и придорожных кафешек у всех уже язва желудка и несварение. А тут — домашнее, тёплое, душевное.
Он пододвинул к ней стул и сам сел напротив.
— Я вот, Насть, пока ехал, всё думал: а не организовать ли нам небольшой бизнес? — с хитринкой в глазах предложил он.
— Какой ещё бизнес? — не поняла девушка.
— Домашние обеды для дальнобоев, — выпалил он. — У меня на трассе, километрах в десяти отсюда, есть хороший знакомый, хозяин платной, охраняемой стоянки для фур, нормальный, адекватный мужик. Я с ним уже перетёр этот вопрос. Он готов пустить нас туда с мобильной кухней на пару месяцев, посмотреть, как дело пойдёт. Я могу купить старый, списанный фудтрак-прицеп, привести его в порядок. А ты будешь готовить здесь, дома, а мы с Егором, он пацан у меня смышлёный и ответственный, будем туда отвозить и продавать. Уверяю тебя, с руками оторвут, я знаю наших водил.
Глаза у Насти вспыхнули — впервые за долгое время в них зажглось что-то похожее на азарт. Это был шанс. Настоящий шанс заработать честные, свои собственные деньги, ни от кого не зависеть, забыть про унизительную работу у шефа, про Артёма с его угрозами, про вечный страх и нищету.
— Давай попробуем, — твёрдо сказала она, чувствуя небывалый прилив сил и энергии.
Дело и правда пошло в гору с невероятной, ошеломляющей скоростью. Слух о Настиных обедах — о её наваристой солянке, сочных домашних пельменях и тающих во рту пирожках — разлетелся по рациям дальнобойщиков за считаные недели. К их неказистому, но чистому фудтраку на платной стоянке выстраивались небольшие, но стабильные очереди. Настя уставала так, как не уставала никогда в жизни, готовя чуть ли не ночами напролёт, но это была приятная, радостная усталость, приносящая удовлетворение. У неё наконец-то появились первые, свои собственные сбережения. Об Артёме и Екатерине она старалась вообще не думать, а на редкие звонки с незнакомых номеров попросту не отвечала.
Как-то вечером, когда за окнами выла злая февральская вьюга, заметая всё вокруг, а дети и Илья Сергеевич уже давно спали по своим комнатам, Настя и Дмитрий сидели вдвоём в гостиной перед растопленным камином. Настя сосредоточенно вязала тёплые носки для Сони, Дмитрий не спеша чистил своё охотничье ружьё, разложив на газете масло и ветошь. В комнате было тихо, уютно и спокойно, только умиротворяюще потрескивали дрова в камине да завывал за окнами ветер.
— Дима, — Настя, не поднимая глаз от мелькающих спиц, решилась наконец задать вопрос, который уже давно крутился у неё на языке и не давал покоя. — Ты рассказывал, что твоя жена умерла, но никогда не говорил, как именно это случилось.
Руки Дмитрия замерли над ружьём. Лицо его вмиг потемнело, стало суровым и замкнутым, в глазах отразились пляшущие языки пламени из камина. Он тяжело вздохнул, отложил ружьё в сторону и уставился на огонь.
— Это было четыре года назад, — начал он глухим, сдавленным голосом. — Мы с Наташей возвращались с дачи поздним вечером. Я был за рулём, она сидела рядом, на пассажирском сиденье. Дети, слава богу, остались с бабушкой, с моей тёщей. И вдруг на встречную полосу, прямо перед нами, вылетает огромный чёрный внедорожник. Скорость у него была, я думаю, под двести, не меньше. Он даже не пытался тормозить, просто вылетел на встречку, в лоб.
Настя отложила вязание, чувствуя, как сердце сжимается от боли за этого сильного человека.
— Я успел только вывернуть руль влево, чтобы уйти от прямого удара, — продолжил Дмитрий, и в его голосе послышалось напряжение. — Удар пришёлся в правую сторону, прямо в пассажирскую дверь. Наташа… она погибла на месте. А я отделался парой ушибов.
— Боже мой, Дима… — прошептала Настя.
— За рулём того внедорожника сидел какой-то сопляк, сынок местного богатого бизнесмена, — с нескрываемой горечью продолжил Дмитрий. — Пьяный в стельку, естественно.
— И что, его посадили? — тихо спросила Настя, хотя уже знала ответ.
Дмитрий горько, с надрывом усмехнулся.
— Посадили? Ха. Начались суды. Я потратил всё, что у нас было, на адвокатов. Продал даже нашу трёхкомнатную квартиру в городе, перевёз детей сюда, в этот дом. Хотел только одного: чтобы этот гад сгнил за решёткой до конца своих дней. Но у его папаши, сам понимаешь, деньги и связи огромные. — Он встал, подошёл к камину и облокотился рукой на каминную полку, глядя в огонь. — Они наняли ему лучшего адвоката во всей области, настоящую стерву, которая на таких делах, как отмазывание мажоров-убийц, собаку съела. Она развалила всё дело подчистую, подкупила экспертов, а мой видеорегистратор, на котором всё было чётко видно, магическим образом «сломался» и ничего не записал. В итоге следствие развернули на сто восемьдесят градусов. Оказалось, что это я, видите ли, превысил скорость и не справился с управлением, а он просто ехал по своей полосе.
— Господи, какой кошмар… — выдохнула Настя, закрывая лицо руками.
— Вот такие дела. Ему дали два года условно, — с надрывом закончил Дмитрий. — С тех пор я, Настя, не верю ни в какие суды. Закон в этой стране, как оказалось, писан только для тех, у кого нет денег.
Он замолчал, тяжело дыша и глядя на огонь. В комнате повисла тяжёлая пауза.
— А знаешь, что самое страшное во всей этой истории? — вдруг спросил он, резко поворачиваясь к ней. В его глазах, в свете камина, блестели слёзы, которые он не пытался скрыть. — Когда ты в тот вечер на заднем дворе бани рассказала мне про свою Екатерину, про то, как она с Артёмом задумала ограбить сейф, я навёл о ней справки. У меня после той аварии остались кое-какие старые связи, знакомые в некоторых конторах.
Настя смотрела на него, не понимая, к чему он клонит.
— А при чём тут Екатерина? — недоумённо спросила она.
— А при том, — жёстко ответил Дмитрий, — что девичья фамилия твоей Кати — Щербакова. А того адвоката, которая вытащила из тюрьмы убийцу моей жены и втоптала меня в грязь, зовут Ирина Щербакова. Она её родная, старшая сестра.
Настя сидела, оглушённая, чувствуя, как земля уходит из-под ног, не в силах вымолвить ни слова.
— Семейный подряд, мать их, — горько усмехнулся Дмитрий. — Одна людей на трассе грабит и подставляет, другая убийц в судах отмазывает. Красиво живут, суки.
Настя медленно встала со своего места, подошла к Дмитрию и, неловко, но от всей души, обняла его, прижавшись щекой к его широкой, надёжной спине. Он вздрогнул от неожиданности, но не отстранился. Через мгновение его большая, тяжёлая рука легла ей на плечо, прижимая к себе.
Следующие несколько дней превратились для Насти в мучительное испытание тишиной. Илья Сергеевич, слава богу, всё понимал, его глаза смотрели на дочь ясно и осмысленно, но ответить он не мог — из горла вырывались лишь нечленораздельные, гортанные звуки. Он только слабо сжимал её руку своей сухой, горячей ладонью, словно пытаясь передать хоть каплю утешения. Настя часами сидела рядом с его кроватью, читала вслух его любимые книги, рассказывала о том, как забавно Егор и Паша лепили во дворе огромного снеговика с морковкой вместо носа. Но отец оставался безучастным, погружённым в какую-то свою, глубокую и тёмную депрессию, откуда, казалось, не было выхода.
— Настя, — однажды вечером Дмитрий тихо зашёл в комнату и остановился на пороге, глядя на пыльный футляр, сиротливо лежащий на шкафу. — Достань, пожалуйста, скрипку.
— Зачем? — она подняла на него покрасневшие от постоянного недосыпания и слёз глаза. — Ему же нужен абсолютный покой, врачи сказали.
— Ему нужна жизнь, Настя, — мягко, но с какой-то внутренней уверенностью возразил Дмитрий, подходя ближе. — А не эта мёртвая тишина, как в склепе. Сыграй что-нибудь, очень тебя прошу. Для него.
Настя нерешительно встала, подошла к шкафу и, достав футляр, открыла тяжёлые защёлки. Инструмент тускло блеснул в свете лампы. Она прикрыла глаза, глубоко вздохнула и, прижав скрипку к подбородку, медленно провела смычком по струнам. В тишине маленькой комнаты полилась нежная, щемящая сердце мелодия, которую так любила когда-то мама. Настя играла, вкладывая в каждый звук всю свою боль, всю свою любовь и отчаяние, и мысленно молилась, чтобы эта музыка смогла пробиться сквозь ту страшную, невидимую стену болезни, которая отделяла отца от всего мира.
Продолжение :