Предыдущая часть:
Илья Сергеевич помолчал немного, а потом произнёс то, от чего у Насти внутри всё оборвалось:
— Я сегодня в клинику звонил, пока ты была на работе.
Настя замерла с закипающим чайником в руках.
— И что они сказали? — спросила она, боясь обернуться.
— Звонил я сегодня в клинику, дочка, — тихо, с горечью ответил отец. — Сказали, раньше весны даже не звонить — опять срочные пациенты, нас отодвинули.
Чашка в руках Насти мелко задрожала. Она поставила её на стол и, подойдя к отцу, обняла его за плечи, прижимаясь к нему всем телом.
— Ничего, папа, — прошептала она, чувствуя, как к глазам снова подступают слёзы. — Мы обязательно дождёмся. Я возьму побольше смен, я справлюсь. Вот увидишь, всё обязательно будет хорошо. Мы справимся.
В комнате после разговора повисла тяжёлая, гнетущая тишина, которую нарушал только заунывный вой ветра за окном да редкое потрескивание догорающих в печи дров. Илья Сергеевич, заметив, как осунулось лицо дочери, решил сменить тему, чтобы хоть немного отвлечь её от мрачных мыслей.
— А знаешь, чего бы мне сейчас больше всего на свете хотелось? — негромко спросил он, с трудом поворачивая голову в её сторону.
— Чего, пап? — Настя с готовностью подняла на него глаза, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
— Сыграй мне, дочка, а? — попросил Илья Сергеевич, и в его голосе послышалась давно забытая, светлая нотка. — Я ведь целый месяц, наверное, не слышал твоей игры. Вон, футляр на шкафу совсем пылью покрылся, бедная скрипка скучает без дела.
Настя посмотрела на старый, потёртый футляр, который лежал на шкафу, припорошённый пылью. Её скрипка, единственное по-настоящему ценное напоминание о маме, осталась от неё в наследство. Когда-то, в другой жизни, она мечтала о консерватории, о большом зале, о восторженных взглядах зрителей. Но после того как мамы не стало, а папа получил тяжёлую травму на производстве, все эти мечты пришлось аккуратно упаковать в тот самый футляр и задвинуть подальше. Их место занял заочный истфак — туда было легче поступить на бюджет и можно было учиться по ночам, совмещая с работой и уходом за отцом.
— Конечно, пап, сыграю, — мягко ответила Настя, и на душе у неё немного потеплело.
Она пододвинула тяжёлый деревянный стул к шкафу, забралась на него и бережно сняла футляр. Откинув металлические защёлки, она подняла крышку, и в нос тут же ударил знакомый с детства, терпковато-сладкий запах канифоли, смешанный с ароматом старого, выдержанного дерева. Настя бережно взяла инструмент в руки, провела пальцами по гладкой, отполированной её собственной ладонью поверхности деки, проверила натяжение волоса на смычке. Затем она встала посередине тускло освещённой комнаты, среди старой, обшарпанной мебели.
— А что сыграть? — спросила она, уже примеряя скрипку к подбородку.
— То, что мама твоя любила, — тихо попросил отец. — Мелодию Глюка. Помнишь, как она играла?
Настя кивнула, прикрыла глаза, устраивая подбородок на прохладном подбороднике, и плавно подняла смычок. Первые звуки, которые издала скрипка, вышли робкими, словно извиняющимися за долгое молчание. Но спустя мгновение пальцы вспомнили всё — каждый изгиб грифа, каждое нужное нажатие. Музыка хлынула из-под струн, заполняя собой всё пространство маленькой убогой комнаты. Казалось, она раздвинула стены, стёрла прочь бедность, хроническую боль, отчаяние и страх перед завтрашним днём. Настя играла так, как не играла никогда. Каждый звук впитывал её боль, обиду, страх — и ту последнюю, отчаянную надежду, что всё ещё теплилась где-то глубоко внутри, сопротивляясь несправедливости мира.
Илья Сергеевич сидел с закрытыми глазами. По его щеке, прячась в седой щетине, медленно скатилась скупая мужская слеза. Он думал о жене, о своей молодости, о том времени, когда мог носить маленькую Настю на руках, и мир тогда казался огромным, добрым и полным бесконечных возможностей. Настя же играла с закрытыми глазами, и перед её внутренним взором был совсем другой мир. Она видела себя не в замызганном фартуке уборщицы, а в центре огромной сцены, залитой светом софитов, а не в коридоре придорожной бани с ведром и шваброй.
Когда последняя, долгая, вибрирующая нота растаяла в холодном воздухе, Настя ещё несколько мгновений стояла неподвижно, а затем опустила смычок.
— Божественно, — прошептал Илья Сергеевич, открывая глаза, в которых блестели слёзы. — Ты у меня настоящий талант, дочка. Мама бы тобой гордилась.
Настя ничего не ответила, лишь благодарно улыбнулась, подошла к столу, аккуратно уложила скрипку в футляр и с тихим щелчком застегнула замки.
Утро следующего дня выдалось ещё более морозным, чем предыдущее. Снег под ногами скрипел так, словно кто-то ходил по битому стеклу, и порой казалось, что сам воздух насквозь промёрз и вот-вот треснет. Настя находилась в холле бани и механически, без особого энтузиазма, протирала влажной тряпкой стойку администратора, как вдруг тяжёлая входная дверь с натужным стоном отворилась, впустив внутрь клубы морозного пара.
На пороге стоял высокий, широкоплечий мужчина в наглухо застёгнутой брезентовой куртке и тёплой шапке, низко надвинутой на глаза. Его обветренное лицо казалось суровым, а взгляд тёмных, глубоко посаженных глаз выглядел уставшим и мрачным.
— Доброе утро, — произнёс он хрипловатым голосом, окидывая взглядом пустой холл.
— Здравствуйте, — отозвалась Настя, откладывая тряпку и инстинктивно поправляя съехавший набок фартук. — Администратор появится попозже. Баня пока ещё закрыта, мы после ночной смены убираемся. Откроемся только часа через два.
Мужчина тяжело вздохнул, стащил с руки грубую перчатку зубами и устало провёл ладонью по лицу.
— Девушка, мне, честно говоря, не до парной сейчас и не до веников, — признался он. — У меня беда в дороге приключилась. Отопитель в кабине накрылся ещё километров за пятьдесят до вашего поворота. Пустите просто погреться, а? Я не один, у меня дети со мной.
— Дети? — Настя удивлённо моргнула и выглянула в заиндевевшее окно.
На опустевшей заснеженной парковке действительно стоял огромный, покрытый коркой льда большегруз с работающим двигателем. Из-за спины мужчины робко высунулись три маленькие фигурки. Двое абсолютно одинаковых мальчишек-близнецов лет десяти, замотанных в бесконечные шарфы так, что виднелись только покрасневшие от холода носы, и девочка чуть постарше, которая мелко дрожала в своём тонком, совсем не рассчитанном на такую погоду пуховичке.
— Пап, я больше не могу, я замёрзла, — жалобно пропищала она, изо всех сил прижимаясь к ноге отца.
Сердце у Насти сжалось в тугой комок. Все строгие инструкции Вадима Борисовича, запрещавшие пускать посторонних бесплатно и вообще без его ведома, мгновенно вылетели у неё из головы.
— Господи, да вы же, наверное, совсем закоченели! — воскликнула она и, не раздумывая ни секунды, бросилась к ним, на ходу стаскивая с вешалки свой собственный тёплый вязаный платок. — Проходите скорее, чего же вы стоите на пороге! — Она ловко накинула платок на плечи девочке и, повернувшись к мужчине, представилась: — Меня Настя зовут. Пойдёмте все за мной, я вас провожу в служебную душевую. Там сейчас ни души, и вода горячая идёт напрямую от бойлера, так что сможете нормально согреться.
— Дмитрий, — коротко назвался мужчина, и в его усталых глазах мелькнула тень искренней благодарности. — Спасибо тебе, Настя. Ты даже не представляешь, как выручила. Я заплачу, конечно, сколько скажешь.
— Да вы что, какие деньги?! — искренне возмутилась девушка. — Вот, возьмите чистое полотенце, это из запасов, неиспользованное.
Пока Дмитрий с детьми отогревались под горячими струями воды в кабинке служебной душевой, Настя метнулась в подсобку. В пластиковом контейнере, который она принесла с собой, лежал её собственный скудный обед: домашняя картошка с котлетой, заботливо приготовленная с вечера, и небольшой термос с горячим сладким чаем.
Когда разрумянившиеся, распаренные после душа дети вышли в коридор, уже переодетые в сухую, запасную одежду, которую отец предусмотрительно достал из кабины, Настя успела накрыть для них небольшой столик в углу комнаты отдыха для персонала.
— Садитесь вот сюда, ешьте, пока горячее, — она пододвинула контейнер с картошкой и котлетами к мальчишкам.
— А вы сами? — девочка, которую звали Соня, нерешительно посмотрела на аппетитно пахнущую еду, а потом перевела взгляд на Настю. — Это же, наверное, ваш обед?
— А я уже поела, пока вас ждала, — соврала Настя, пряча глаза, разливая по пластиковым стаканчикам дымящийся чай. — Ешьте спокойно, вам сейчас силы нужны. А как вас, богатыри, зовут?
— Я Егор, — прошамкал один из мальчишек, с аппетитом уплетая картошку.
— А я Паша, — добавил второй, вытирая рот рукавом. — У вас котлета очень вкусная, лучше, чем в школьной столовой.
Дмитрий всё это время стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди, и молча, внимательно наблюдал за происходящим.
— Спасибо тебе огромное, Настя, — тихо, но очень проникновенно сказал он. — Я твоей доброты век не забуду. — Он помолчал, а потом, словно чувствуя потребность объяснить, добавил: — Жена у меня четыре года назад погибла, а тёщу с инсультом недавно в больницу положили. Оставить ребят просто не с кем. Вот и приходится таскать их с собой по рейсам. Не думал я, что отопитель так подведёт. Не ожидал такой подлянки от старой машины.
Настя почувствовала, как к горлу снова подкатывает комок. «Господи, у него тоже никого не осталось…» — мелькнуло в голове, но она лишь тихо вздохнула и пододвинула детям термос поближе.
— Ну, всякое в дороге бывает, — сказала она с пониманием. — Главное, чтобы дети не заболели после такого переохлаждения.
В этот момент в кармане её фартука настойчиво завибрировал телефон. На экране высветилось имя «Артём». Настю бросило в дрожь. После того, что она услышала вчера на диктофоне, один только звук его голоса вызывал у неё тошноту, но играть роль наивной и доверчивой дурочки сейчас было необходимо. Она извинилась перед Дмитрием и отошла в дальний конец коридора, к окну.
— Да, Артём? — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал обычно.
— Насть, привет, — голос «жениха» в трубке звучал озабоченно, но она теперь отчётливо слышала в нём фальшивые, наигранные нотки. — Я тут перед командировкой решил заскочить к вам домой, проверить почту, как ты просила. И, честно говоря, новости у меня плохие.
— Что случилось? — спросила Настя, чувствуя, как внутри всё холодеет от нехорошего предчувствия.
У Артёма были ключи от их старого, проржавевшего почтового ящика, он иногда забирал оттуда газеты или квитанции для отца.
— Тут письмо из Минздрава пришло, официальное уведомление, — с тяжёлым вздохом произнёс он. — Короче, они там потеряли ваши документы. Представляешь? Говорят, какой-то сбой в электронной системе произошёл. Квоты на операцию не будет. В письме написано, что вам нужно заново собирать весь пакет анализов и заново подавать заявку, а это минимум ещё год ожидания, если не больше.
Щёки Насти обдало жаром, хотя в коридоре было прохладно.
— Как потеряли? — переспросила она, не веря своим ушам. — Этого просто не может быть, Артём. Я сама лично отвозила все справки в канцелярию, под роспись сдавала. Папа им только вчера звонил, — она запнулась, вспомнив, что вчера отец говорил совсем о другом — об очереди, а не о пропаже документов.
— Мне очень жаль, малыш, — скорбно протянул Артём. — Я сейчас эту бумагу в руках держу. Но ты, главное, не паникуй раньше времени. Я тут подумал, ждать-то ведь нельзя, сама понимаешь. Илье Сергеевичу с каждым днём хуже становится. Я, кажется, нашёл выход.
— Какой ещё выход? — настороженно спросила Настя.
— У меня есть знакомые ребята, они дают деньги в долг быстро, без всяких справок и лишних вопросов, — затараторил Артём. — Процент, конечно, там кусачий, но зато деньги можно получить уже сегодня вечером. Мы сразу оплатим операцию частным порядком. Тебе нужно будет просто подписать один договор. Я бы сам оформил на себя, но у меня после прошлой машины кредитная история подпорчена, сам понимаешь, мне никто не даст.
— С чего же я буду такие проценты отдавать? — голос Насти дрогнул, на этот раз от еле сдерживаемой, закипающей где-то в груди ярости, которая жгла лёгкие, не давая вдохнуть.
— Да мы вместе отдавать будем! — горячо заверил он. — Я же работать буду, ты работать будешь, зато папа твой снова ходить начнёт. Неужели ты не хочешь отца спасти? — в его тоне проскользнула едва заметная, давящая нотка.
— Мне нужно подумать, Артём. Я сейчас не могу говорить, я на работе, — быстро сказала Настя и, не дожидаясь ответа, сбросила вызов.
Она прислонилась лбом к холодному стеклу, чувствуя, как к горлу подступают слёзы бессилия, смешанные с отчаянием. Всё это было ложью. Артём, Катя — все они были частью одного грязного, расчётливого плана, и её отец, её больной, беспомощный отец, был для них всего лишь разменной монетой, инструментом давления.
— Это что ещё за табор вы тут развели в моём заведении?! — резкий, визгливый окрик заставил её вздрогнуть и отпрянуть от окна.
По коридору, цокая каблуками, словно пулемётная очередь, стремительно приближалась Екатерина. Её глаза метали настоящие молнии, когда она увидела Дмитрия, стоящего у входа в комнату отдыха, и его детей, которые всё ещё доедали Настин обед. Близнецы испуганно вжались в стулья и перестали жевать, а Соня тихонько всхлипнула и придвинулась ближе к отцу.
Настя мгновенно шагнула вперёд, загораживая детей собой.
— Екатерина Эдуардовна, у них машина сломалась, — быстро заговорила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и убедительно. — Я просто пустила их ненадолго погреться, они уже уходят.
— Мне глубоко плевать, что у них там сломалось! — взвизгнула Катя, брезгливо кривя идеально накрашенные губы. — Это тебе не ночлежка и не благотворительная столовая! Я вычту из твоей зарплаты и за воду, и за электричество, и за использование помещения! — Она резко повернулась к Дмитрию. — А вы, любезный, быстро собрали свои вещи и чтобы духу вашего здесь больше не было! Живо!
Дмитрий побледнел, желваки заходили на его скулах. Он ничего не сказал Екатерине, только медленно повернулся к детям и негромко, но твёрдо произнёс:
— Собираемся, ребята. Пошли греться в кабину, попробуем отогреть её паяльной лампой.
Он быстро и молча помог детям собрать их нехитрые вещи. Уже когда они выходили из бани, Дмитрий на секунду задержался рядом с Настей, которая стояла, кусая губы, чтобы не расплакаться.
— Ты прости, что подвёл тебя, — виновато и тихо сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Я видел, как ты плакала после того звонка. Слышал, что ты про отца говорила... Серьёзное что-то?
Продолжение :