Громоподобный бас Вадима Борисовича, которого все за глаза называли просто шефом, разнёсся по длинному коридору, пропитанному терпким духом берёзовых веников и хвойного концентрата для бассейна. Хозяин придорожной баньки «Уют» грузно вышел из своего кабинета, и его красное, словно после хорошей парной, лицо выражало крайнюю степень недовольства. Анастасия, в мешковатом синем фартуке поверх старенькой водолазки, замерла с тряпкой в руках у входа в вип-зону.
— Ты меня вообще слышишь, Настя? — пробасил он, приближаясь. — Я русским языком сказал: всё должно сиять! Ко мне серьёзные люди из области едут, а у тебя здесь конь не валялся! Где блеск? Где чистота?
— Я уже почти закончила, Вадим Борисович, — тихо отозвалась девушка, вытирая со лба выступившую испарину тыльной стороной ладони. — Осталось полы в вип-зоне мастикой натереть, и всё будет в полном порядке.
— Почти закончила, — передразнил он, окидывая взглядом коридор. — А это что за препятствие? — шеф ткнул пальцем в огромный раскидистый фикус в массивном глиняном горшке, который стоял почти посреди прохода. — Гости идти будут, споткнутся ещё. Убери это немедленно с глаз моих долой, чтоб духу его здесь не было!
Настя растерянно посмотрела на тяжёлый цветок. Размером с небольшую бочку, он был доверху наполнен сырой землёй и казался приросшим к полу.
— Но, Вадим Борисович, он же неподъёмный, — робко попыталась возразить она. — Может, дождаться дяди Миши из котельной? Он через час заступит, мы вдвоём…
— Какого ещё дяди Миши? — взревел начальник, и его пухлые щёки затряслись от возмущения. — Ты за что зарплату получаешь, Соколова? Чтобы через пять минут этой клумбы здесь не было! Ясно тебе?
Из-за широкой спины шефа бесшумно выплыла Екатерина, администратор заведения. Высокая, холёная брюнетка с идеальным макияжем и ярко-красной помадой, она окинула Настю презрительным взглядом.
— Вадим Борисович, ну что вы хотите от нашей студентки-исторички? — протянула Катя, с лёгкой усмешкой поправляя идеально уложенные волосы. — Она, судя по всему, тяжелее книжек в руках ничего не держала. Надо было сразу нормальную уборщицу брать с опытом, а не эту интеллигенцию с красным дипломом.
— Катя, не лезь не в своё дело, — отмахнулся шеф, хотя его тон немного смягчился при виде администратора. — Взял я её, потому что отец у неё инвалид и денег в семье совсем нет. Люди понимать должны, помогать друг другу надо. — Он снова перевёл суровый взгляд на Настю. — В общем, так, Соколова. Берись за дело как следует, и чтобы ни пылинки, ни соринки. Всё поняла?
Шеф, тяжело ступая, развернулся и направился обратно в кабинет, откуда доносились звуки работающего телевизора. Екатерина задержалась на секунду, бросив на Настю торжествующий и одновременно брезгливый взгляд, после чего плавно удалилась в сторону ресепшена, цокая каблучками по кафелю.
Настя осталась одна в гулкой тишине коридора. Горький комок обиды и бессилия подкатил к горлу, сдавил его, не давая вздохнуть, защипало в глазах. «Только не плакать, только не здесь», — приказала она себе, судорожно сглатывая. Дома ждал папа, которому завтра с утра нужно было покупать дорогое обезболивающее. До аванса оставалось ещё три долгих дня, а в кошельке — ни копейки. Она не могла позволить себе потерять эту работу. Не сейчас.
«Я смогу, — прошептала она одними губами, уставившись на фикус. — Я должна это сделать».
Девушка подошла к цветку вплотную, упёрлась ногами в плинтус и обхватила шершавый край горшка. Он был не просто тяжёлым, он казался приросшим к полу. Собрав все свои хрупкие силы, она резко дёрнула его на себя, одновременно пытаясь приподнять. Раздался противный скрежет донышка по кафельной плитке. Горшок сдвинулся на пару сантиметров, оставив тёмный влажный след. Настя перевела дух, сердце колотилось где-то в висках. Она присела на корточки, решив взяться за самый низ, чтобы было больше рычага. Её пальцы скользнули под влажное, грязное дно, нащупывая хоть какой-то выступ. И вдруг они наткнулись на что-то инородное, явно не имеющее отношения к цветку. Это была не шершавая глина и не мокрая земля, а гладкая поверхность пластика, плотно примотанная ко дну широкой клейкой лентой.
Настя замерла, замерев в неудобной позе. Сердце, и без того колотившееся от напряжения, пропустило удар. «Что это там?» — пронеслось в голове. Дрожащими от усталости и внезапного волнения пальцами она подцепила край скотча. Клейкая лента, размякшая от постоянной влаги, поддалась на удивление легко, и в ладонь скользнул небольшой прямоугольный предмет. Не глядя на него, Настя молниеносным движением сунула находку в глубокий карман своего необъятного фартука.
Странный прилив адреналина мгновенно придал ей сил. Она навалилась на горшок всем телом и, перехватывая его руками, кое-как дотащила до угла, куда и указал шеф. Выпрямившись, она перевела дух и тут же услышала за спиной тяжёлые шаги.
— Вот так бы сразу, — Вадим Борисович вышел из кабинета, видимо, проконтролировать исполнение. — Тряпку возьми и следы за собой убери. А потом сиди в подсобке, не высовывайся, пока важные гости не пройдут. Поняла? Чтоб ни звука оттуда.
— Хорошо, Вадим Борисович, — выдохнула Настя и быстро затерла грязные разводы на полу.
Закончив с уборкой, она схватила ведро с грязными тряпками, швабру и буквально влетела в тесную, заставленную стеллажами подсобку. Щёлкнула замком и прислонилась спиной к прохладной двери, пытаясь унять бешеный стук сердца. Руки мелко дрожали — то ли от перенапряжения, то ли от страха.
Настя опустила ведро и, достав из кармана находку, поднесла её к тусклому свету одинокой лампочки под потолком. Это оказался старый, потёртый диктофон, какие выпускали лет десять назад, с миниатюрными кассетами внутри. На боку устройства, в полумраке, горел крошечный красный индикатор.
«Так он что, работал всё это время?» — еле слышно прошептала девушка, глядя на горящий огонёк. — «Но кто его туда спрятал и зачем?»
В голове мгновенно сложилась картинка: фикус стоял как раз напротив двери в кабинет шефа, который тот часто оставлял приоткрытой. Любопытство, граничащее с ужасом, захлестнуло её с головой. Настя нашарила кнопку «стоп». Красный огонёк послушно погас. С замиранием сердца она нажала перемотку. Плёнка зажужжала, стремительно отматывая запись назад. Отпустив клавишу наугад, Настя прижала динамик к уху и нажала «play».
Сначала раздалось лишь шуршание, приглушённые звуки шагов, хлопок двери. А затем в подсобке отчётливо прозвучал мужской голос, с характерной бархатистой хрипотцой и мягкими, вкрадчивыми интонациями. Это был голос человека, которого Настя любила больше всего на свете, ради которого терпела все эти унизительные подработки и в которого верила, как в себя.
— Ну что, старый хрыч уехал? — спросил Артём.
Ноги у Насти подкосились. Она медленно сползла по стене и без сил осела на перевёрнутое пластиковое ведро. «Артём… здесь? С Катей?» — мысли путались, отказываясь складываться в чудовищную картину. Сердце пропустило удар и забилось где-то в горле, мешая дышать.
Из динамика донёсся женский смех — низкий, довольный смех Екатерины.
— Уехал, умчался в город за своими деликатесами для вип-персон, — с явным удовольствием произнесла Катя. — Так что мы с тобой совершенно одни, можем не спешить.
Настя зажала рот ладонью, чтобы не закричать. Диктофон дрожал в её руке, но она не могла его выключить.
— Я скучал, — донёсся голос Артёма, но в нём, вместо привычной ласки, звучала только холодная усталость и плохо скрываемое раздражение.
— Каждый вечер одно и то же. Сидит напротив со своим чаем и рассказывает, как у неё прошёл день в этом гадюшнике. Как будто мне есть до этого дело.
По щекам Насти покатились слёзы. Горячие, обжигающие, они капали на воротник старой водолазки. «Нет, это не он, это какая-то ошибка, это розыгрыш», — метались мысли. Но интонации были его. Родные, но сейчас чужие и пугающие.
— Ничего, потерпи ещё немного, моя радость, — мурлыкала Екатерина. — Осталось совсем чуть-чуть. Ты молодец, что убедил её устроиться именно сюда. Мой план сработал идеально, шеф даже не подозревает, что это я сама незаметно подсунула ему её анкету. Сработано чисто, идеальный козёл отпущения на все случаи жизни.
— Кать, ты уверена, что всё выгорит? — в голосе Артёма появились деловые, серьёзные нотки. — Без проколов?
— Не паникуй, я всё до мелочей просчитала. Главное — пробраться к сейфу. Там не только бабки, — в голосе Екатерины зазвучали алчные, хищные нотки, которые Настя слышала впервые.
— А что ещё? — настороженно спросил Артём.
— Там около трёх миллионов наличными лежит. Шеф копит на покупку соседнего участка, хочет мотель отгрохать. Но главное — не это. Главное — фамильная реликвия. Старинная серебряная шкатулка с изумрудами и потайным дном. Это вещь моей прапрабабки, из дворянского рода. Во время революции её конфисковали, а потом она всплыла на чёрном рынке в лихие девяностые. Вадим Борисович купил её за копейки у каких-то отморозков, даже не зная её настоящей цены. Я её годами искала. — Голос Екатерины стал жёстким. — И я заберу то, что принадлежит мне по праву рождения. Эта шкатулка на западных аукционах стоит сотни тысяч, если не миллион. Мы с тобой будем жить, как короли, Артём. Никаких больше проблем с деньгами.
На записи повисла короткая пауза, слышалось только прерывистое дыхание Артёма. Затем раздался щелчок, звук шагов, и запись неожиданно оборвалась, сменившись монотонным шипением плёнки.
Настя сидела в темноте подсобки, судорожно сжимая в окоченевших пальцах диктофон. Казалось, стены давили на неё, сжимая грудную клетку, не давая вдохнуть. Воздух, пропахший хлоркой и дешёвым мылом, казался ядовитым. Артём, человек, которому она доверяла свои самые сокровенные страхи и мечты, с которым строила планы на будущее, когда наконец-то закончится весь этот кошмар с болезнью отца, не просто изменял ей с этой расчётливой стервой. Они хладнокровно, по-звериному цинично планировали уничтожить её жизнь, сделав крайней в грязной краже. А она, наивная дура, привела его в дом, знакомила с папой…
Настя зажала уши руками, раскачиваясь из стороны в сторону, словно от невыносимой физической боли. Слёзы душили её, текли по щекам, по шее, капали на фартук. Она не замечала их.
— Эй, Соколова! — резкий стук в дверь заставил её вздрогнуть всем телом и вскинуть голову. — Ты там уснула, что ли? Выходи давай, нужно в предбаннике полотенца поменять, гости скоро подъедут! — Голос Екатерины, такой же противно-сладкий, как всегда, сейчас прозвучал как удар хлыста.
Настя судорожно вытерла слёзы рукавом, пряча диктофон в карман. В спешке он выскользнул из влажных пальцев и с тихим плеском упал прямо в ведро с мутной водой, оставшейся после мытья полов. Девушка тихо ахнула, понимая, что запись, скорее всего, погибла, а вместе с ней и единственное доказательство. «Всё кончено, — пронеслось в голове, когда она увидела потухший индикатор. — Запись, единственное доказательство, погибла». Она сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь унять дрожь в губах и руках.
— Иду, Екатерина Эдуардовна, — крикнула она, стараясь, чтобы голос звучал как можно ровнее. — Я тряпки споласкивала.
Ругая себя за непростительную глупость, Настя выловила диктофон из ведра и, вытерев его о край фартука, сунула в полиэтиленовый пакет с мусором, который висел на ручке двери. Открыв дверь, она столкнулась лицом к лицу с Екатериной. Та стояла, подозрительно сощурившись и скрестив руки на идеально облегающем платье. Холодная, надменная, с брезгливой усмешкой на ярко накрашенных губах.
— Что так долго возишься? — процедила она, окидывая Настю взглядом с головы до ног. — Иди в раздевалку, умойся холодной водой, а то видок у тебя, как после тяжёлой ночи, а не работы. И бегом в третий номер, там клиенты уже заходят.
— Хорошо, — тихо ответила Настя, опуская глаза. Она боялась, что если посмотрит на Катю, то не сдержится и выдаст себя, бросится на неё с кулаками или разрыдается, рассказав всё, что знает.
Оставшаяся часть смены тянулась для Насти невыносимо медленно. Каждое движение давалось с трудом, мысли путались. Она механически выполняла привычную работу: собирала грязные влажные полотенца в огромную корзину, натирала до блеска зеркала в предбаннике, мыла полы в парной, чистила пепельницы в комнате отдыха. Перед глазами стояло лицо Артёма, в ушах звучал его голос, полный холодной брезгливости к ней. Каждый раз, проходя мимо кабинета шефа, она вздрагивала и ускоряла шаг. Теперь она знала слишком много.
Наконец, её отпустили. Настя переоделась в старенькую курточку, намотала на шею толстый вязаный шарф, спрятав в него подбородок, и вышла на улицу. Зима в этом году стояла суровая. Крупные снежные хлопья валили с неба, мгновенно заметая трассу, обочины и голые деревья. Ледяной ветер пробирал до костей, но Настя почти не замечала холода. Мысли были заняты другим.
Она медленно брела по обочине заснеженной дороги, освещаемой лишь редкими фарами проносящихся мимо фур. Путь до их дома на окраине города занимал около часа. Автобусы в такое позднее время уже не ходили, а на такси, само собой, денег не было. Тишина снежной ночи давила на уши. Настя шла, глотая слёзы, которые тут же замерзали на щеках, превращаясь в колючую корку.
«Что же мне делать? Что делать?» — в панике пульсировало в мозгу. — «Пойти в полицию? А с чем? С мокрым диктофоном и испорченной плёнкой? Мне же никто не поверит. Скажут — бред сумасшедшей уборщицы. К шефу пойти? Он в гневе страшен, не станет слушать какую-то Соколову, когда его любимая Катя рядом. Да и поверит ли он мне? Она же его правая рука. Она мигом всё вывернет, представит всё так, будто я сама воровка и клевещу из зависти. А может, просто сбежать? Прямо сейчас не выйти завтра на работу, забрать папу и уехать куда глаза глядят. Но куда? На какие деньги? Папа без специальной машины и ухода в дороге не выдержит, а без моей зарплаты нам не купить даже хлеба, не говоря уже о препаратах, поддерживающих его сердце после травмы…»
Впереди, в снежной мгле, показался их старый деревянный дом с покосившейся крышей и тусклым жёлтым светом в единственном окне. Папа не спал, ждал её. Настя остановилась у калитки, прижала ледяные ладони к лицу, пытаясь убрать следы слёз и отчаяния. Стряхнула снег с шапки и, глубоко вздохнув, толкнула скрипучую калитку.
Внутри было тепло, пахло лекарствами, берёзовыми дровами из старой печки и ромашковым чаем. Илья Сергеевич сидел в инвалидном кресле у окна, закутанный в старый клетчатый плед. Услышав скрип двери, он с трудом повернул голову, и на его лице появилась слабая, тревожная улыбка.
— Настенька, пришла, доченька, — тихо произнёс он. — А я сижу, в окно смотрю. Метель-то какая разыгралась, всё думал, как ты по таким сугробам добираться будешь? Волновался очень.
Настя быстро скинула куртку, стараясь не смотреть отцу в глаза, и подошла к нему. Опустилась на колени рядом с креслом и прижалась щекой к его тёплой сухой руке.
— Всё хорошо, пап, я быстро дошла, — соврала она, заставив голос звучать как можно спокойнее. — Попутчик хороший попался, дальнобойщик знакомый до самого поворота подбросил. Ты как себя чувствуешь? Спина сильно болит? Таблетки вовремя пил?
— Пил, милая, всё по расписанию, как ты и просила, — ответил Илья Сергеевич, поглаживая её по голове. — Ты вся ледяная. Давай-ка ставь чайник скорее. Я там картошки в мундире на печи оставил, думаю, ещё тёплая.
Настя поднялась, отвернулась к маленькой кухонной зоне, заставленной старой, но чистой посудой, и принялась возиться с чайником. Ей нужно было срочно чем-то занять руки, чтобы не выдать предательскую дрожь, которая снова начинала бить её.
— Как прошла смена, дочка? — осторожно спросил отец, внимательно наблюдая за её напряжённой спиной. — Опять этот твой начальник лютовал, поди? Я же знаю, характер у него не сахар.
— Да нет, пап, всё как обычно, — Настя попыталась улыбнуться голосом. — Просто устала немного. Сейчас чайку попью, и всё пройдёт.
Продолжение: