Предыдущая часть:
В дверь постучали, вырывая Веру из тяжёлых раздумий. Она мгновенно села на кровати, приняв привычный благовоспитанный вид, и разрешила войти.
— Вас Иван Петрович в кабинет зовёт, — бесстрастно сообщила горничная, заглянув в комнату. По её невозмутимому лицу Вера поняла: та уже всё подметила, чтобы потом обсудить с остальной прислугой.
— Передай, что скоро подойду, — ответила девушка, давая понять, что разговор окончен.
Оставшись одна, она почувствовала, как колотится сердце. Идти к отцу было страшно, но необходимо. Не заставлять же его самого подниматься сюда — это было бы совсем неправильно. Правильно, неправильно… Сколько себя помнила, Вера всегда жила по этим неписаным правилам, подстраиваясь под чужие ожидания. И вот теперь она задалась вопросом: почему так должно продолжаться и дальше?
Размышляя об этом, Вера не стала переодеваться. Какая разница, во что она одета, если отец, скорее всего, уже принял решение? В кармане снова зазвонил телефон, но она даже не взглянула на экран. А если бы взглянула — увидела бы имя Егора. Но Вера уже вышла из комнаты и направилась по коридору, не слыша мелодии, которая звучала специально для него. Ноги будто налились свинцом, каждый шаг давался с невероятным трудом. Расстояние до кабинета отца было небольшим, но сейчас оно казалось бесконечным. Наконец она остановилась перед массивной дверью, перевела дыхание и постучала.
— Войдите, — раздался из-за двери серьёзный, не предвещающий ничего хорошего голос отца.
Вера глубоко вздохнула, на мгновение зажмурилась и толкнула дверь. Иван Петрович стоял у окна спиной к ней, словно демонстративно не желая смотреть на дочь. Молчание затягивалось, давило на плечи, и девушка решила нарушить его первой.
— Ты хотел меня видеть? — спросила она тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Да, — отец резко обернулся и смерил её недовольным взглядом с головы до ног. — Вырядилась, конечно… Но сейчас речь не об этом. Мать мне всё рассказала.
— Пап, я могу объяснить…
— Не перебивай, — оборвал он, повышая голос. — Будь добра, выслушай сначала. Мы с матерью вырастили тебя приличной девушкой, обеспечили будущее, избавили от всех проблем. У тебя было всё самое лучшее, ты хоть представляешь, сколько людей мечтают о такой жизни? — Иван Петрович сделал паузу, давая словам осесть. — А ты что вытворяешь? Одеваешься в какие-то тряпки, таскаешься неизвестно с кем… Чем тебе Кирилл не угодил? Вы с пелёнок вместе, и ты сама нам с мамой сто раз говорила, что поженитесь и будете жить душа в душу.
Он замолчал, видимо, собираясь с мыслями. Вера поспешила воспользоваться паузой.
— Это было тогда, пап, когда я маленькая была. А сейчас всё иначе. Я его не люблю, понимаешь? Ну послушай же…
— Какая разница, любишь или нет? — перебил отец, и его лицо исказилось от гнева. — Твоя выходка рушит все наши планы, планы семьи! Ты должна выйти за Кирилла — и точка. О любви речи не идёт. Стерпится — слюбится, не маленькая. И никаких «но»! Я не желаю ничего больше слушать. Ты меня поняла? С этого дня контроль за тобой будет жёстче. И если этот твой… Егор только попробует приблизиться к тебе, он крупно пожалеет.
Иван Петрович подошёл к столу, взял небольшую коробочку и открыл её, демонстрируя дочери новенький телефон.
— Возьми, — коротко бросил он, протягивая гаджет.
— Но у меня же есть свой… — начала Вера и вдруг поняла, что происходит.
— Нет, пап, ты не можешь так поступить! Это же мой телефон!
— Могу, дорогая, — жёстко ответил отец. — Твой старый уже должны были забрать из спальни. Он подошёл к остолбеневшей дочери и вложил ей в руку новую трубку. — Пойми, это для твоего же блага. Когда-нибудь ты скажешь мне спасибо за то, что уберёг тебя от страшной ошибки. А теперь иди. С завтрашнего дня всё должно вернуться на круги своя. Ты меня поняла?
Вера лишь кивнула, чувствуя, как силы покидают её. Она вышла из кабинета, прикрыла дверь и прислонилась спиной к стене, прижав ладонь ко лбу, чтобы сдержать подступающие слёзы. За что они так с ней? Почему родители, которых она считала любящими, вдруг превратились в безжалостных деспотов? Но думать об этом сейчас не было сил. Нужно просто дойти до комнаты.
Чуть позже, когда первые слёзы высохли на щеках, Вера задумалась: а ведь она всегда закрывала глаза на жёсткий, авторитарный характер отца. Раньше это было легко — его требования чаще звучали как убедительные просьбы, он умел переубеждать, и всегда оказывался прав. Но теперь она уже не маленькая девочка, которую легко манипулировать. Завтра, когда немного поутихнет гнев, она спокойно поговорит с ним, объяснит свою позицию и обязательно добьётся, чтобы он принял её сторону. В конце концов, завтра выходной, времени для разговора будет достаточно. От этой мысли на душе стало чуть легче, и Вера даже смогла уснуть.
Не тут-то было. На следующее утро, едва Вера открыла рот, отец оборвал её на полуслове.
— Я же ясно сказал: это не обсуждается, — рявкнул он так, что девушка вздрогнула. Давно она не слышала от него такого тона.
— Тогда я уйду из дома! — выпалила она запальчиво и тут же прикусила язык, осознав, что сказала.
— Уходи, — холодно бросил Иван Петрович. — Только куда ты пойдёшь? Кому ты там нужна, скажи мне? Студентка-недоучка, у которой ни гроша за душой. От меня не получишь ни копейки, запомни.
Он уже готов был продолжить, но в этот момент раздался тихий всхлип жены, стоявшей в дверях. Весь гнев отца мгновенно угас, он шагнул к супруге и обнял её за плечи.
— Видишь, до чего ты мать довела? — укоризненно произнёс он, обращаясь к Вере. — Иди в свою комнату и хорошенько подумай над своим поведением. Прежде чем ещё раз выкинуть что-то подобное, вспомни этот разговор.
Но и следующие попытки поговорить ни к чему не привели. Родители отказывались даже слушать её, стоило Вере заикнуться о Егоре. Контроль становился всё жёстче, и однажды дошло до того, что Арину, зашедшую проведать подругу, просто не пустили на порог. Валентина Сергеевна, открыв дверь, с порога отрезала:
— Она дурно на тебя влияет, — и захлопнула дверь перед носом опешившей девушки.
У Веры не осталось ни одной отдушины. Весь её мир теперь состоял из одних лишь правил, запретов и пристального контроля. Родительский дом, который когда-то казался крепостью, превратился в золотую клетку, о которой так часто говорила Арина. Вера чувствовала себя птицей, запертой в слишком тесной клетке с прочными прутьями, да ещё и утыканными острыми лезвиями.
Мысли о Егоре жгли сердце. Всего несколько коротких встреч, а он стал для неё самым дорогим человеком, настоящим светом в окошке. Как же хотелось услышать его голос, хотя бы разок! Но телефон отобрали, и эта связь с внешним миром оборвалась навсегда. Разлука давалась невероятно тяжело, особенно в первые дни и недели. По вечерам, оставшись одна, Вера давала волю слезам. При родителях она старалась держаться, понимая, что им нет дела до её переживаний, но наедине с собой можно было не сдерживаться. Захлёбываясь рыданиями, она снова и снова спрашивала себя: почему самые близкие люди стали злейшими врагами, отняв у неё смысл жизни? Ответа не находилось.
Боль постепенно притуплялась, но вместе с ней черствела и сама Вера. Она перестала реагировать на колкости и упрёки матери, на настороженные взгляды отца. Пусть говорят что хотят — ей теперь всё равно. Проще всего было кивать и соглашаться, изображая послушание. Не так уж и сложно, правда? Глаза высохли, когда пришло окончательное осознание: родителям нужна не она — живая, чувствующая дочь, а лишь послушная кукла, безропотно выполняющая их волю. Смириться с этим было трудно, но что ещё оставалось, если любое проявление самостоятельности грозило выдворением из дома? И каждый раз эта угроза била прямо в сердце.
И тогда пришло то, что называют смирением. Вера научилась надевать маску беззаботности: в гостях, на редких семейных обедах она вела себя так, будто ничего не случилось. Но если бы кто-то удосужился взглянуть на неё внимательнее, то заметил бы, что в её глазах погас свет, а улыбка стала неестественной, вымученной. Впрочем, никому не было до этого дела. Мать лишь следила за расписанием, придираясь к каждой минуте опоздания. Отец почти не разговаривал с дочерью, ограничиваясь формальными вопросами об учёбе.
Кирилл появлялся с завидной регулярностью — два-три раза в неделю, как по расписанию. Они чинно пили чай на кухне, обсуждая свои университетские дела, он отпускал дежурные комплименты, и на этом общение заканчивалось. Иногда родители отправляли их в театр или на выставку, но и там они большей частью молчали, словно чужие люди. В этих встречах не было ни искры, ни душевного тепла — одна лишь унылая обязанность. Они даже не были официально помолвлены, а уже вели себя как супруги с многолетним стажем, которым давно не о чем разговаривать. А Вере так хотелось совсем другого: лёгкости, понимания, той удивительной близости, которая возникла у них с Егором. Но теперь всё это казалось недосягаемой мечтой.
Дни тянулись мучительно медленно, складываясь в недели, месяцы, годы. Ничего не менялось: за окном сменялись времена года, в университете пролетали один курс за другим. Вере было невыносимо тяжело мириться с происходящим: вечное одиночество в четырёх стенах, постоянная необходимость слушаться, играть по чужим правилам. Это давило, лишало покоя и сна. Образ Егора постепенно тускнел в памяти, черты его лица стирались, улыбка угасала. Но глаза — их Вера помнила до сих пор. Тот самый взгляд, полный нежности и искренней любви. Иногда она ловила себя на мысли, что жизнь бы отдала за одну только возможность увидеть его ещё раз, хоть на мгновение, убедиться, что у него всё хорошо. Это придало бы ей сил жить дальше, окончательно смириться со своей участью. Но, увы, этого не случилось.
Последний курс выдался особенно тяжёлым: диплом, бесконечные правки от научного руководителя, зубрёжка к экзаменам. У Веры просто не оставалось сил замечать что-то вокруг. Иначе она бы обратила внимание, как многозначительно переглядываются родители, как всё чаще захаживают гости — родители Кирилла. И с какой уверенностью они называют её невестой, уже без всякой приставки «будущая». Впрочем, может, оно и к лучшему — меньше поводов для лишних переживаний.
С реальностью пришлось столкнуться в тот самый день, когда ей вручили диплом. Вместо того чтобы отправиться праздновать с сокурсниками, Веру сразу после церемонии увезли домой — родители даже не обсуждали этот вариант. Дома её ждал сюрприз: столовая была празднично украшена, а за столом уже сидела семья Кирилла. Сам жених, едва завидев невесту, вытянулся по струнке, схватил огромный букет и направился к ней. В этот момент Вера почувствовала себя диким зверем, которого загоняют в клетку. Внутри всё оборвалось, сердце пропустило удар от дурного предчувствия: сейчас случится что-то непоправимое. Она наблюдала за происходящим словно со стороны, будто это не с ней, а с какой-то другой девушкой в белом платье.
— Вероника, — голос приблизившегося Кирилла звучал до отвращения официально. Она едва сдержалась, чтобы не поморщиться — он прекрасно знал, как она не любит полное имя. — Поздравляю тебя с окончанием университета. Ты проделала колоссальную работу, и сегодня, безусловно, важный день в твоей жизни. Но я хочу сделать его ещё более особенным.
Юноша протянул ей букет, и Вера приняла его с вымученной улыбкой. Кирилл тем временем полез в карман пиджака и извлёк оттуда алую бархатную коробочку. Опустившись на одно колено каким-то идеально отрепетированным движением, в котором не чувствовалось ни капли искренности, он открыл коробку и произнёс:
— Ты выйдешь за меня замуж?
Вере даже не пришлось изображать растерянность — она действительно не знала, как реагировать. Беспомощно оглянувшись по сторонам, она увидела застывшую прислугу, отца Кирилла с бутылкой шампанского наготове, монументальную фигуру Ивана Петровича, всем своим видом предупреждающего: «даже не думай отказываться», и мать, которая округлившимися глазами отчаянно кивала на жениха, торопя с ответом. Выбора не оставалось.
— Да, выйду, — выдохнула Вера, чувствуя, как захлопывается клетка.
Грянули радостные крики, хлопнуло шампанское, и Кирилл надел кольцо ей на палец. Помолвка состоялась.
Продолжение :