РАССКАЗ. ГЛАВА 2.
Утро в доме Клары началось с петухов.
Они орали за стеной, в маленьком сарайчике, куда Клара на ночь запирала свою единственную живность — трёх кур и рыжего петуха с роскошным хвостом. Солнце ещё только золотило край неба, когда Клара открыла глаза.
Дети спали.
Мишка во сне подложил ладошку под щёку и чему-то улыбался.
Нюра сопела, уткнувшись носом в подушку, и во сне сосала палец.
Клара с минуту смотрела на них, боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть это хрупкое, нечаянное счастье.
Потом тихонько встала, накинула халат и вышла в сени.
Умылась колодезной водой, фыркая и бодрясь.
Затопила печь, поставила чугунок с картошкой, достала с полки кринку молока, вчерашние пирожки с капустой — остались с вечера, она их специально припрятала.
Пока печь разгоралась, сходила в сарай, бросила курам горсть зерна, налила воды.
Петух важно прошёлся по двору, покосился на хозяйку красным глазом и заорал снова, будто будил всю округу.
Когда пирожки разогрелись и запахло по всему дому сдобой, Клара пошла будить детей.
— Вставайте, соколики, — потормошила она сначала Мишку. — Солнышко уже встало, пора вставать.
Мишка открыл глаза сразу, настороженно, как зверёк.
Увидел Клару, незнакомый потолок, вздрогнул, но тут же вспомнил всё и сел на кровати.
— А Нюрка спит ещё? — спросил он деловито.
— Спит, спит. Буди сестру, умываться пойдём.
Нюра просыпалась тяжело, хныкала спросонья, но Клара взяла её на руки, отнесла к рукомойнику, сама умыла тёплой водой.
Девочка притихла, только глаза таращила на незнакомую обстановку.
За столом они ели молча.
Мишка — быстро и сосредоточенно, Нюра — ковыряя пирожок и отщипывая маленькие кусочки. Клара подкладывала им то молока, то ещё пирожок, то хлеба с маслом.
— Наелись? — спросила она, когда тарелки опустели.
Дети закивали. Нюра даже икнула сыто и засмущалась, закрыла рот ладошкой.
— Тогда одеваться. Сейчас домой пойдём.
Она одела их во всё чистое, что нашлось.
Мишке натянула старые свои носки — большие, конечно, но зато тёплые. Нюре повязала поверх платьица свой платок, ситцевый, в цветочек. Сама оделась в рабочее, повязала косынку — на работу ведь бежать, сразу с дороги.
— Ну, пойдёмте, провожу.
Утро было свежее, росистое.
Трава под ногами хлюпала, пахло мокрой землёй и крапивой.
Солнце только поднималось из-за леса, длинные тени лежали на дороге.
Где-то за огородами мычала корова, перекликались бабы, слышался стук вёдер.
Дети шли молча, держась за руки. Нюра то и дело поднимала голову и смотрела на Клару большими, всё ещё испуганными глазами.
Мишка шагал впереди, показывая дорогу, дом был совсем рядом, хотя Клара и сама знала.
Вот и дом Бородиных.
Покосившееся крыльцо, заросший лопухами двор, разбитое окно, замотанное тряпкой.
На крыльце стоял Ромка — уже одетый в рабочую куртку, с сумкой через плечо, видно, на работу собирался.
Увидел их, замер на месте, опустил глаза.
Мишка и Нюра остановились, не решаясь подойти к отцу. Клара легонько подтолкнула их в спины:
— Идите, идите, не бойтесь.
Дети медленно пошли к крыльцу. Ромка смотрел под ноги, на свои разбитые сапоги, и молчал.
Когда дети поравнялись с ним, он вдруг присел на корточки, обнял обоих сразу, прижал к себе.
Ни слова не сказал, только вздохнул тяжело.
Потом поднялся, посмотрел на Клару.
Взгляд у него был виноватый, стыдливый, как у побитой собаки.
Он переминался с ноги на ногу, теребил лямку сумки.
— Привела? — спросил тихо, почти шёпотом. И тут же отвёл глаза в сторону, уставился на забор.
— Да, конечно, — коротко ответила Клара.
Голос у неё был ровный, без упрёка, но и без тепла. — Ты это... присмотри за ними. Зойка-то спит ещё?
— Спит, — буркнул Ромка. — Где ж ей быть.
— Ну, я побежала. На работу опаздываю.
Клара развернулась и быстро пошла прочь, даже не оглянулась.
Только у калитки приостановилась на миг, но тут же заставила себя идти дальше.
Сердце колотилось где-то в горле, и на душе было горько и тревожно. Она знала, что дети снова останутся одни, что Зойка проспится и начнётся всё сначала, но ничего поделать не могла.
Не её это дети. Не её.
Ромка смотрел ей вслед, потом перевёл взгляд на детей, стоящих рядом.
Мишка смотрел на отца снизу вверх и ждал. Ждал, что скажет, что сделает.
— Ладно, — сказал Ромка, тяжело вздохнув. — Идите в дом. Мать разбудите, пусть позавтракать соберёт.
И, не дожидаясь ответа, зашагал на работу, громко хлопнув калиткой.
День у Клары выдался долгий.
На поле сеяли до самого вечера, только на обед был короткий перерыв.
Солнце пекло немилосердно, пыль стояла столбом, набивалась в рот, в нос, скрипела на зубах.
Клара, как бригадир, моталась от одного края поля к другому, проверяла, хватает ли семян, не буксует ли трактор, не отстают ли женщины.
К вечеру она валилась с ног.
Но дома ждали дела.
Корову Зорьку надо подоить, кур накормить, ужин себе приготовить, да и прибраться не мешает — выходной завтра, можно будет хоть немного отдохнуть от поля, заняться домом.
Зорька встретила её мычанием, ткнулась влажным носом в ладонь. Клара погладила корову по крутому лбу, потрепала за ухо:
— Соскучилась, милая? Сейчас, сейчас, подою.
Дойка — дело привычное.
Клара делала это каждый день утром и вечером, ещё с тех пор, как мать была жива.
Тёплое молоко ударило в подойник тонкими упругими струйками, запахло парным, сеном и коровьим телом.
Зорька стояла смирно, только жевала жвачку и изредка вздыхала, обмахиваясь хвостом.
Утром, чуть свет, Клара выгнала Зорьку в стадо.
На выгоне уже собирались коровы — чьи-то пёстрые, чьи-то рыжие, одна вовсе чёрная, как головешка.
Пастух Колька, мужик лет пятидесяти, хромой на одну ногу, сидел на пеньке и строгал палку ножом.
Увидел Клару, заулыбался щербатым ртом:
— Клавдия Петровна, с добрым утречком! Зорька-то ваша опять бодливая, вчерась мою Рыжуху чуть не забодала.
— Не ври, Коль, — отмахнулась Клара.
— Зорька у меня смирная, это твоя Рыжуха сама задирается.
— Ладно, ладно, — засмеялся Колька. — Разберёмся. Смотри, чтоб к вечеру как штык была, а то опять не дозовёшься.
Клара махнула рукой и пошла домой. Выходной. Можно не спешить.
Она затопила баню — редко, но по выходным любила попариться, с веником, с дымком.
Пока баня топилась, взялась за уборку.
Вытрясла половики, вымела сор из углов, протёрла пыль с подоконников.
Потом налила в ведро горячей воды, чтоб блестело, и принялась мыть полы.
Работа эта была ей в радость.
Когда полы чисто вымыты, и половички постелены, и пахнет свежестью и немного горчицей, и солнце заглядывает в окна — на душе становилось покойно.
Она ходила по дому мокрой тряпкой, напевала что-то старинное, из маминой молодости, и думала о своём.
Думала о вчерашних детях.
Как они там сегодня? Накормила ли их Зойка? Или опять голодные сидят?
Сердце сжималось от этих мыслей, и она гнала их прочь, понимая, что ничем помочь не может.
Ну, покормит раз, другой, третий, а дальше? Не заберёт же к себе, в самом деле.
И мысли эти, горькие, неотвязные, ходили за ней по дому, пока она не управилась с уборкой и не села на крыльцо отдохнуть, глядя, как солнце клонится к закату.
И тут появилась Зойка.
Она ввалилась во двор неожиданно, даже калитку не закрыла за собой.
Пьяная, растрёпанная, в том же грязном халате, только теперь ещё и подол где-то порван.
В одной руке — недопитая бутылка, в другой — пусто.
— Кла-ав! — заорала она ещё с порога. — А я к тебе! С праздником!
Клара вздохнула, поднялась со скамейки.
Зойка уже вбежала на крыльцо, толкнула дверь — та, к счастью, не заперта — и влетела в сени.
— Зоя, ты хоть руки помой, — только и успела сказать Клара, но поздно.
Зойка уже была в горнице.
Увидела на столе, накрытом чистой скатёркой, тарелку с пирожками — Клара напекла с утра, про запас.
Глаза у Зойки загорелись маслянистым блеском.
Она прямо грязными руками, которыми только что за калитку хваталась, цапнула пирожок и запихнула в рот целиком.
— Ммм, — замычала она, жуя и давясь. — Вкусные! С чем?
— С капустой, — ответила Клара, входя следом.
— Зоя, ну зачем же грязными-то? Руки вымыть нельзя было?
— А, ерунда, — отмахнулась Зойка, дожёвывая и уже тянясь за вторым пирожком. — С руки не убудет.
Она плюхнулась на табуретку, поставила бутылку на стол, рядом с пирожками.
Клара поморщилась, но бутылку убирать не стала. Бесполезно.
— Ты бы хоть за детьми смотрела, Зоя, — сказала Клара, садясь напротив.
— Они ж у тебя голодные всё время. Вон, вчера ночью пришли, еле на ногах стояли.
Зойка замерла с пирожком в руке, потом вдруг расхохоталась.
Смех у неё был пьяный, дребезжащий, как разбитое стекло.
— А-а-а, приходили? Ну и ладно, ты ж накормила, спасибо тебе, Клара, — она икнула.
— Ты баба добрая, всем помогаешь. А я что? Я мать, я их люблю.
Просто жизнь такая, понимать надо.
— Какая жизнь? — не выдержала Клара.
— Ты посмотри на себя, во что превратилась.
Молодая ещё совсем, а выглядишь старухой. Детей жалко.
Зойка вдруг перестала жевать, посмотрела на Клару мутными глазами, и в них на миг мелькнуло что-то похожее на обиду.
— А ты не учи меня, Клара, — сказала она тихо. — Не тебе меня учить. У тебя вон ни мужа, ни детей, одна живёшь, как сыч в норе.
А у меня семья, понимаешь? Семья!
— Да какая же это семья, Зоя? — горько спросила Клара.
— Где ты семью видишь?
Дети по ночам по чужим домам шляются от голода, муж в сарае спит...
— А пусть спит! — встрепенулась Зойка, и глаза её снова загорелись злым огоньком.
— Правильно спит! Сарай — его место! Рассказать тебе, как мы вчера подрались?
И она, не дожидаясь ответа, начала рассказывать.
Сбивчиво, с подробностями, которые Кларе слушать было противно.
Как она Ромке всё высказала, как он её ударил, как она ему чуть глаз не выбила, как посуду били.
И смеялась при этом, будто речь шла о весёлом приключении.
— А он мне: «Ты дура пьяная», а я ему: «Сам дурак!»
Ну и дала ему по морде! Он и упал! — Зойка залилась смехом, схватила третий пирожок.
— Пусть в сарае спит, там его место, собаке собачья смерть!
А я хозяйка в доме!
Клара смотрела на неё и чувствовала, как внутри всё холодеет.
Эта женщина, которую она знала когда-то молодой и весёлой, совсем пропала.
Осталась только оболочка, пустая и страшная.
— А дети где? — спросила Клара, перебивая её смех. — Дома? Одни?
Зойка махнула рукой:
— А, никуда не денутся. Сидят, небось. Я им хлеба кинула.
— Хлеба, — эхом отозвалась Клара. — Того самого, что я вчера дала?
— Того, того, — кивнула Зойка, жуя. — Хороший хлеб, спасибо.
Ты это... дай ещё пирожков-то с собой, а? А то дети , а жрать нечего.
Клара молча встала, взяла чистую тряпицу, завернула половину пирожков.
Протянула Зойке.
— На. Иди уже. Иди, Зоя, проспись. Завтра новый день, может, образуется всё.
Зойка схватила узелок, прижала к груди.
Поднялась, пошатываясь.
У порога обернулась, посмотрела на Клару долгим, мутным взглядом.
— Добрая ты, Клара, — сказала она вдруг серьёзно, без смеха. — Зря ты такая добрая. Добрых не любят. Добрыми пользуются.
И вышла, хлопнув дверью.
Клара осталась одна в опустевшей горнице.
На столе осталась бутылка, которую Зойка забыла, и крошки от пирожков.
Клара убрала бутылку в мусорное ведро, смела крошки со скатерти. Подошла к окну, посмотрела на вечернее небо.
Там, за лесом, догорал закат. Красный, тревожный, как пожар.
Где-то в этой вечерней тишине, в покосившемся доме с разбитым окном, сидели двое маленьких детей, прижавшись друг к другу, и ждали.
Ждали, когда мать принесёт пирожки.
Или когда снова начнётся драка. Или когда наступит утро, и можно будет пойти к тёте Кларе.
А Клара стояла у окна и думала. Думала о том, что завтра снова на работу, снова поле, снова хлеб.
И что, может быть, правду сказала Зойка: добрыми пользуются. Но по-другому она не умела. Не могла иначе.
За окном совсем стемнело. Зажглись первые звёзды.
Где-то далеко залаяла собака. Клара вздохнула, задернула занавеску и пошла готовиться ко сну. Завтра будет новый день.
Утро следующего дня выдалось на загляденье
. Солнце поднялось над лесом чистое, золотистое, обещая жаркий день.
Роса на траве горела алмазной россыпью, паутина на ветках сирени переливалась всеми цветами радуги, и даже старый плетень, вечно серый и замшелый, казался сегодня нарядным.
Клара управилась с хозяйством быстро — Зорька уже ушла в стадо, куры накормлены, в доме прибрано.
Она вышла на крыльцо, подставила лицо солнцу, закрыла глаза и слушала, как щебечут воробьи в палисаднике, как где-то далеко перекликаются бабы, как пахнет свежестью и цветущей черёмухой.
И тут калитка скрипнула.
Она открыла глаза и увидела их. Мишка и Нюра стояли у калитки, держась за руки, и смотрели на неё большими, настороженными глазами.
На Мишке была та же старая отцовская рубаха, подвязанная верёвкой, на Нюре — выцветшее платьице, но оба были умыты, волосы приглажены — видно, сами старались, перед тем как идти.
— Тёть Клар, — позвал Мишка негромко. — А можно мы у вас посидим? Мамка спит, а папка на работе.
У Клары сжалось сердце
. Она сошла с крыльца, подошла к детям, присела на корточки, чтобы быть с ними на одном уровне.
— Можно, конечно, можно, — сказала она, и голос её дрогнул. — Заходите, мои хорошие.
Но дети не двигались. Переминались с ноги на ногу, переглядывались. Нюра теребила край платьица и смотрела куда-то в сторону.
— Чего стоите? — улыбнулась Клара. — Идите, я пирожков разогрею.
— Тёть Клар, — вдруг выпалил Мишка, глядя ей прямо в глаза с какой-то отчаянной смелостью.
— А можно... можно мы на речку сходим? Мы никогда не были. Мамка не водит.
Клара замерла. На речку... Деревенские дети с малых лет бегают на речку купаться, рыбу ловить, а эти, оказывается, никогда не были. Живут в трёх шагах от воды, а не видели.
Горько стало Кларе, до слёз горько.
— На речку? — переспросила она, пряча слёзы за улыбкой.
— А почему ж не сходить? Сейчас соберёмся — и пойдём. Я с вами схожу.
Глаза у детей вспыхнули. Мишка даже рот открыл от удивления, а Нюра вдруг захлопала в ладоши и подпрыгнула на месте, как воробышек.
— Правда?! — выдохнули они хором.
— Правда-правда, — засмеялась Клара. — Бегите в дом, я переоденусь только.
Она надела лёгкое ситцевое платье, повязала чистую косынку, в узелок сложила пирожки, бутылку с водой, старое покрывало — посидеть на травке.
Дети ждали её на крыльце, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.
— Ну, пошли, — сказала Клара и взяла их за руки.
Дорога на речку шла через луг.
Трава там стояла высокая, по пояс, ещё не кошенная, вся в цветах — жёлтых лютиках, белых ромашках, синих колокольчиках.
Стрекотали кузнечики, порхали бабочки, и ветер нёс такой густой, медовый запах, что кружилась голова.
Нюра то и дело останавливалась, приседала на корточки, разглядывая каждый цветок.
Потом протянула руку, сорвала ромашку и поднесла к лицу, втянула носом воздух.
— Пахнет, — сказала она удивлённо. — Тёть Клар, цветочки пахнут!
— Конечно, пахнут, милая, — Клара присела рядом, обняла девочку за плечи. — Это ромашка. А это вот — колокольчик. Видишь, какой синенький?
Мишка в это время гонялся за кузнечиком.
Он крался на цыпочках, подбирался, как кот, и вдруг прыгал, пытаясь накрыть его ладонью.
Кузнечик уворачивался, ускакивал в траву, и Мишка смеялся — звонко, заливисто, совсем по-детски.
Клара смотрела на него и думала: а ведь он и не умеет смеяться, не приходилось.
Всё серьёзный, всё настороже. А тут — оттаял.
Вот и речка показалась. Она блестела внизу, за кустами ивняка, синяя, как небо, что в ней отражалось.
Когда вышли на берег, дети замерли, раскрыв рты.
Они никогда не видели столько воды сразу. Река была неширокая, но быстрая, с песчаными отмелями и глубокими омутами, где вода казалась чёрной и таинственной.
На той стороне стеной стоял лес, тёмный, загадочный, и тоже отражался в воде.
— Ух ты, — выдохнул Мишка. — Как море!
— Почти море, — улыбнулась Клара. — Ну что, купаться?
Она постелила покрывало на траву, под старой раскидистой ивой, что склоняла ветви прямо к воде.
Сняла с детей одежду, сама разделась до длинной рубахи и первой вошла в воду.
— Ой, холодно! — ахнула она, но на самом деле вода была тёплая, прогретая за день.
Мишка забежал следом, взвизгнул, но не выскочил, а по пояс зашёл, замер, привыкая. Нюра стояла на берегу, прижав руки к груди, и боялась ступить.
— Иди, Нюра, не бойся! — крикнул ей Мишка. — Тепло!
Клаоа вернулась к берегу, взяла девочку за руку, повела в воду. Нюра вздрогнула, когда вода коснулась ног, но не заплакала. Шла медленно, держась за Кларину руку, и когда вода дошла до колен, вдруг засмеялась — тоненько, радостно.
— Холодненько! — сказала она и брызнула на Мишку ладошкой.
Мишка ответил тем же, и через минуту они уже визжали, плескались, брызгались, забыв про всё на свете.
Клара стояла рядом, поддерживала Нюру, когда та теряла равновесие, и смотрела на них, и на душе у неё было так тепло и светло, как давно уже не было.
Потом они вылезли на берег, грелись на солнышке, завёрнутые в покрывало.
Клара достала пирожки, налила воды в кружку.
Дети ели, перемазывались, смеялись, глядя друг на друга.
Нюра нашла ракушку на песке, прижимала её к уху и слушала, зажмурившись.
— Шумит море, — говорила она важно. — Как в сказке.
Мишка лежал на животе, смотрел на воду и мечтал:
— Вот вырасту, куплю лодку и буду рыбу ловить. Много рыбы. И мамку с папкой накормлю, и Нюрку, и вас, тёть Клар.
— Спасибо, Мишенька, — тихо ответила Клара, и слёзы навернулись на глаза, но она улыбалась, чтобы дети не заметили.
Солнце поднялось высоко, стало припекать.
Пора было возвращаться.
Дети не хотели уходить, но Клара пообещала, что придут ещё, и не раз. Оделись, собрали покрывало, и пошли назад через луг, счастливые, усталые, с обгоревшими носами и счастливыми глазами.
— Тёть Клар, — спросила Нюра, когда подходили к деревне. — А вы наша бабушка?
Клара вздрогнула, посмотрела на девочку.
— Почему бабушка?
— Ну, вы добрая. Как бабушка. У нас бабушки нету. Можно, вы будете нашей бабушкой?
Клава остановилась, присела перед Нюрой, обняла её крепко-крепко.
— Можно, милая, можно, — прошептала она в пахнущие речной водой волосы. — Я буду для вас всё, что хотите.
На крыльце своего дома она простилась с ними, поцеловала обоих, наказала завтра приходить обязательно.
И долго смотрела им вслед, пока они не скрылись за поворотом.
Солнце светило ярко, птицы пели, и так хорошо было на душе, так полно, как давно уже не было.
А в доме Бородиных было нехорошо.
Зойка проснулась ближе к обеду. Голова гудела, во рту было сухо и гадко.
Она с трудом поднялась с кровати, побрела к столу — там стояла недопитая бутылка, оставшаяся со вчера.
Хлебнула прямо из горлышка, поморщилась, но полегчало.
В доме было пусто.
Дети где-то шляются, Ромка на работе, в избе — свинарник.
Злость поднялась в ней тёмной, мутной волной.
Она сидела на лавке, пила самогон мелкими глотками и ждала.
Чего — сама не знала. Когда стемнеет, чтобы снова начать?
Когда Ромка придёт, чтобы сцепиться? Ждала.
Дети вернулись весёлые, разгорячённые, счастливые.
Они вбежали в дом, не заметив матери в углу, и Нюра, всё ещё под впечатлением от речки, закружилась по комнате, раскинув руки:
— А мы на речке были!
А мы купались! А тётя Клара добрая, она сказала, что будет нашей бабушкой!
А там вода тёплая-тёплая, и цветочки пахнут, и Мишка кузнечика ловил, а я ракушку нашла, вот!
Она показала пустую ладошку — ракушка осталась на речке, забыли.
Зойка встала.
Медленно, тяжело. Глаза у неё налились кровью, лицо перекосилось.
— Тётя Клара? — переспросила она сипло. — Бабушка?
Дети замерли. Нюра прижалась к брату, спряталась за его спину. Мишка выставил руку вперёд, защищая сестру, хотя сам дрожал мелкой дрожью.
— Мам, мы ничего... мы только погулять... тётя Клара позвала...
— Позвала? — Зойка шагнула к ним. — А кто вам разрешил? Я разрешила?
Она схватила со стола вицу — тонкий гибкий прут, который обычно лежал на полу взмахнула.
— Я вам покажу тётю Клару! Я вам покажу бабушку!
Вица свистнула в воздухе и опустилась на Мишкины худые плечи.
Мальчик дёрнулся, но не закричал, только зубы сжал и зажмурился. Нюра завизжала, бросилась к матери, повисла на руке:
— Мамочка, не надо!
Не бей Мишку! Мы больше не будем! Не будем!
— Ах ты, щенок! — Зойка отшвырнула Нюру, та упала на пол, ударилась локтем и заплакала горько, навзрыд. — Я вас, паразитов, кормлю, пою, а вы к чужим тёткам бегаете? Я вам покажу!
Вица свистела снова и снова.
Мишка упал на колени, закрывая голову руками, но Зойка била по спине, по рукам, куда попало.
Нюра визжала, катаясь по полу, пытаясь закрыть собой брата.
— Не смей! — закричал вдруг Мишка сквозь слёзы, поднимая голову. Глаза у него горели ненавистью и болью.
— Ты плохая! Ты пьяница!
Ты нас не кормишь! Нас тётя Клара кормит! А ты только бьёшь!
Зойка замерла, тяжело дыша.
Вица выпала из рук.
Она смотрела на сына, и в мутных её глазах мелькнуло что-то похожее на страх.
Потом злость вернулась с новой силой.
— Ах я плохая? — заорала она, хватая Мишку за волосы.
— Я тебя родила, выкормила, а ты так с матерью?
Убирайтесь вон, чтоб глаза мои вас не видели! Вон отсюда!
Она поволокла их к двери, вытолкала в сени, захлопнула дверь и задвинула засов.
Дети остались на крыльце, в одних рубашонках, босые, дрожащие от страха.
Нюра плакала, размазывая слёзы по лицу, Мишка стоял, сжав кулаки, и смотрел на запертую дверь.
— Пойдём, — сказал он тихо, взяв сестру за руку. — Пойдём к тёте Кларе.
Но идти никуда не пришлось.
С работы вернулся Ромка.
Он шёл усталый, злой — трактор сломался, пришлось чинить прямо в поле, перемазался соляркой, есть хотелось зверски.
Подходя к дому, увидел детей на крыльце, бледных, заплаканных, в синяках.
— Чего случилось? — спросил он, нахмурившись. — Мать где?
— Мамка... — всхлипнула Нюра. — Мамка пьяная, побила нас и выгнала.
Ромка побледнел, потом побагровел. Молча отодвинул детей, рванул дверь — заперто.
Ударил ногой, ещё раз.
Дверь затрещала, но выдержала.
— Зойка! — заорал он на всю улицу. — Открывай, зараза!
Из-за двери донеслось пьяное бормотание.
Ромка разбежался и выбил дверь плечом.
Дверь слетела с петель и грохнулась внутрь.
В доме было темно, воняло перегаром.
Зойка сидела на лавке, прижимая к себе бутылку, и смотрела на мужа мутными, ничего не понимающими глазами.
— Ты чего орёшь? — спросила она сипло.
— Детей побила?
Подумаешь, велика беда. За дело побила, чтоб не шлялись.
— Ты... — Ромка задыхался от ярости.
Он схватил её за грудки, приподнял над лавкой.
— Ты что творишь, дура?
Детей бить? За что?
— А пусть знают, — прохрипела Зойка, вцепившись ему в руки. — Пусть знают, кто мать!
А ты — руки убрал!
Она попыталась ударить его, но Ромка перехватил её руку, отшвырнул от себя.
Зойка отлетела к печке, ударилась спиной, взвизгнула и, схватив с печи чугунок, запустила в мужа.
Чугунок пролетел мимо, грохнулся об стену, разбился вдребезги.
— Убью! — заорал Ромка и бросился на неё.
Они покатились по полу, сшибая табуретки, разбивая посуду.
Зойка визжала, царапалась, Ромка молотил её кулаками куда попало. Крики, грохот, мат — всё смешалось в один дикий, страшный шум.
Дети выскочили во двор и спрятались за сараем.
Они сидели в крапиве, прижавшись друг к другу, и дрожали.
Нюра плакала беззвучно, уткнувшись Мишке в плечо, чтобы не слышно было.
Мишка смотрел на дом широко раскрытыми глазами, и в них застыл ужас.
Крики становились всё громче. Соседи начали выходить на улицу, прислушиваться, но никто не решался вмешаться — не впервой.
И только Клара, которая как раз возвращалась от речки с пустым узелком, услышав шум, прибавила шагу.
Она вбежала во двор Бородиных, увидела разбитую дверь, услышала крики и мат.
Детей за сараем не заметила сразу — некогда было.
— Роман! Зоя! — закричала она, влетая в сени.
— Остановитесь! С ума сошли?
В горнице было страшно. Перевёрнутая мебель, осколки посуды на полу, и посреди всего этого — Ромка и Зойка, сплетённые в клубок, избитые, окровавленные. Ромка сидел на Зойке верхом и душил её, а та хрипела и пыталась выцарапать ему глаза.
Клара, недолго думая, схватила ведро с водой, что стояло в углу, и окатила их с головой.
— А-а-а! — заорали оба, отскочив друг от друга.
Вода немного отрезвила.
Ромка отполз к стене, тяжело дыша, вытирая кровь с разбитой губы. Зойка осталась лежать на полу, хрипела и кашляла.
— Совсем озверели? — крикнула Клара, глядя на них с ужасом и отвращением.
— Люди же смотрят! Дети на улице!
— А плевать я хотела на людей! — прохрипела Зойка, пытаясь подняться.
— И на детей плевать! Пусть все знают, какой он кобель!
— Заткнись! — рявкнул Ромка, но Клара перебила его:
— Заткнитесь оба! Где дети?
И тут только она заметила, что детей в доме нет.
Выбежала во двор, огляделась.
— Мишка! Нюра!
Тишина. Потом из-за сарая, из зарослей крапивы, донёсся тоненький всхлип.
Клара бросилась туда. Дети сидели на земле, вжавшись в стену сарая, обнявшись.
Нюра дрожала так, что зуб на зуб не попадал, даже плакать не могла — только смотрела огромными, полными ужаса глазами.
Мишка сидел бледный, как смерть, сжимая сестру в объятиях, и на лице его застыло такое отчаяние, что Кларе стало страшно.
— Господи, — выдохнула она, опускаясь перед ними на колени. — Родные мои, бедные вы мои.
Она обняла их обоих, прижала к себе, закрывая от всего мира
. Дети вцепились в неё мёртвой хваткой, прильнули, и только тогда разрыдались — громко, навзрыд, всем своим маленьким израненным существом.
— Тётя Клара... — всхлипывала Нюра. — Страшно... мама с папой дерутся... они нас убьют...
— Никто вас не убьёт, — шептала Клара, гладя их по головам, по спинам, по рукам. — Никто вас не тронет, я рядом, я с вами.
Из дома доносились приглушённые крики — там снова начиналось.
Но Клара не оборачивалась.
Она сидела на земле, в крапиве, обнимая двух чужих, ставших вдруг такими родными детей, и смотрела на вечернее небо.
Солнце садилось за лесом, окрашивая облака в багровые, тревожные тона.
Где-то далеко запела птица, потом смолкла.
Вечер опускался на землю тихий, тёплый, но такой страшный в своей равнодушной красоте.
— Пойдёмте ко мне, — сказала Клава твёрдо, поднимаясь.
— Пойдёмте, мои хорошие. Больше вы туда не пойдёте. Ни сегодня, ни завтра. Никогда.
И, взяв детей за руки, она повела их прочь от этого страшного дома, где лилась кровь и кричала пьяная злоба.
А сзади, в багровом закате, остался дом Бородиных с разбитой дверью, разбитой жизнью и разбитыми судьбами.
. Продолжение следует.
Глава 3.