Предыдущая часть:
В маленьком доме было удивительно тихо и тепло. Жар от печки, которую Дмитрий с вечера натопил сухими берёзовыми дровами, медленно растекался по комнатам, принося с собой запах смолистой коры и уютного, надёжного покоя. На старом, продавленном до самых пружин кресле, свернувшись пушистым рыжим бубликом, безмятежно спал наглый приблудный кот, которого Саша прикормила ещё в первую неделю. Зверь довольно посапывал во сне и иногда подёргивал задней лапой, наверное, гоняя во сне жирных, недосягаемых мышей.
Дмитрий не спал. Он сидел на маленькой кухне за шатким столом и безучастно смотрел в черноту окна, по которому не переставая стекали прозрачные осенние слёзы. Перед ним стояла давно остывшая кружка с чаем и раскрытая пачка сигарет. В доме он старался не курить, берёг Ольгу и Сашу, но сейчас пальцы сами собой тянулись к белому цилиндрику. Бессонница за эти годы стала его старой, верной и совершенно молчаливой подругой.
Телефон, лежавший на столе экраном вниз, внезапно ожил, заставив Дмитрия вздрогнуть. Экран осветил тёмную кухню холодным, голубоватым свечением. Кому могло прийти в голову звонить в третьем часу ночи? Местные жители ложились спать с первыми петухами, рекламные роботы и телефонные мошенники в такое время тоже не беспокоили. Оставался, по сути, только один вариант.
Дмитрий медленно перевернул смартфон. На экране, высвеченное яркими буквами, горело имя, которое он надеялся больше никогда в жизни не увидеть. Валерия.
Он смотрел на эти буквы, и ему на мгновение показалось, что из мембраны телефона потянуло знакомым до оскомины запахом. Запахом дорогих духов — той самой приторной смесью жасмина и лжи, которая когда-то сводила его с ума, а теперь навсегда стала для него ароматом предательства и пустоты. Он мог бы просто сбросить вызов. Мог бы выключить телефон к чёртовой матери, вышвырнуть его в мусорное ведро или разбить о стену в приступе запоздалой ярости. Но вместо этого Дмитрий нажал кнопку «принять». Старая, проклятая привычка. Привычка отвечать за тех, кого когда-то считал своим, даже если эти питомцы уже отгрызли тебе руку по самый локоть.
Он бесшумно поднялся, стараясь не скрипеть старыми половицами, и вышел на ледяную, продуваемую всеми ветрами веранду.
Дмитрий, — произнёс он в трубку глухо, сухо, как песок. — Слушаю.
Дима, — раздалось в ответ сквозь треск помех. Потом в трубке послышался хорошо знакомый, тщательно отрепетированный всхлип. Красивый, театральный, рассчитанный на то, чтобы разжалобить, пробить брешь в обороне, заставить сердце биться чаще. — Димочка, господи, ты живой. Я так боялась, так переживала...
Её голос лился в уши тягучим, приторно-сладким мёдом. Он проникал в мозг, будил фантомные боли и давно забытые воспоминания. Именно так, наверное, звучат сирены, заманивая доверчивые корабли на острые прибрежные скалы.
Что тебе нужно, Валерия? — перебил он этот сладкий поток, чувствуя, как внутри закипает глухая, тяжёлая злоба. — У тебя есть ровно одна минута.
Дмитрий смотрел в непроглядную темень двора, где под накрапывающим дождём сиротливо мок отремонтированный трактор, и слушал голос из прошлого.
Мне так плохо, Дима, ты даже не представляешь, — выдохнула она в трубку и многозначительно замолчала, выдерживая паузу, чтобы он успел проникнуться всей тяжестью момента. — Григорий оказался настоящим чудовищем. Он меня просто кинул, понимаешь? Забрал всё до копейки: счета, машину, даже квартиру выставил на продажу. Я на улице, Дима. Сижу в отеле, а карта уже заблокирована. Он улетел в этот свой Дубай с какой-то малолетней вертихвосткой.
Дмитрий не сдержал усмешки, и усмешка вышла горькой, как полынь. Григорий поступил ровно так, как и должен был поступить шакал, дорвавшийся до чужого мяса. Доел, облизался и побежал искать новую, более лёгкую добычу, даже не оглянувшись на ту, что помогала ему пировать.
Что ж, поздравляю, — сказал Дмитрий ровным, ничего не выражающим голосом. — Ты получила главный приз, за который так отчаянно боролась. Наслаждайся.
Не смей быть жестоким, Дима, не надо, — в её голосе немедленно прорезались истерические, визгливые нотки, но она почти мгновенно взяла себя в руки, сменив тактику. — Я совершила ужасную ошибку. Я была дурой, слепой, глупой дурой. Я это понимаю. Он меня запутал, загипнотизировал, запугал. Но я всегда любила только тебя, ты же знаешь. Ты ведь мой мужчина. Ты сильный, ты благородный, ты не такой, как он. Ты не бросишь меня сейчас, правда? Ты же не бросишь?
Она била наотмашь, накрывала ковровой бомбардировкой все его самые уязвимые, самые больные точки, которые знала лучше, чем кто-либо другой. Благородный, сильный, спаситель, рыцарь без страха и упрёка. Валерия всегда умела находить нужные кнопки и давить на них безжалостно и точно. Всю свою сознательную жизнь он только и делал, что вытаскивал её из бесконечных проблем, разруливал ситуации, закрывал собой любые амбразуры. И дело было даже не в любви к ней, а в его собственной, выстраданной идентичности. Кто он такой, если не тот, кто всё исправляет, чинит и спасает? Пустой звук, просто мужик с руками.
Где ты? — вырвалось у него раньше, чем он успел подумать. Словно рефлекс, выработанный годами. Инстинкт скорой помощи срабатывал быстрее, чем холодный рассудок.
Я в Москве, в «Рице», — тут же, почуяв слабину, затараторила она. — Димочка, приезжай за мной. Или просто пришли денег на такси, я доберусь куда скажешь. Или просто скажи, что мне делать. Я ведь без тебя пропаду, ты же знаешь. Я просто умру.
Дмитрий молчал. Он слушал её прерывистое дыхание в трубке и одновременно прислушивался к шуму дождя за стенами веранды. Два параллельных мира. Один — глянцевый, фальшивый до тошноты, пропахший деньгами и предательством, но до оскомины привычный, как старая мебель. И второй — тёмный, мокрый двор с трактором, чужой неказистый дом, чужая, по сути, женщина и чужой ребёнок, спящий за тонкой стеной.
Я подумаю, — ответил он наконец глухо. — Не звони пока.
Дмитрий нажал отбой и почувствовал, как предательски дрожит рука. Ему вдруг захотелось немедленно вымыть ладонь, будто он коснулся чего-то липкого, грязного, заразного. Он постоял ещё с минуту на ледяной веранде, глубоко вдыхая холодный, влажный воздух, пытаясь остудить разгорячённую голову, а потом решительно развернулся и шагнул в дом.
Свет в маленькой комнате, где спала Ольга, горел. Дмитрий замер на пороге, и сердце, которое только что колотилось ровно и глухо от разговора с Валерией, вдруг рухнуло куда-то вниз, к самому желудку.
Ольга не спала. Она стояла у старого, рассохшегося платяного шкафа. На кровати был раскрыт чемодан — тот самый дешёвый китайский, с которым она приехала. Она укладывала вещи молча, быстро, но с какой-то пугающей, механической аккуратностью. Свитер, джинсы, Сашины кофточки, стопка детского белья. Она не плакала. Её лицо превратилось в застывшую гипсовую маску, лишённую всякого выражения. Так выглядят люди, пережившие страшную бомбёжку, когда уже не осталось сил на эмоции, и они просто разбирают завалы, потому что надо как-то жить дальше.
Ты чего? — спросил Дмитрий, и голос его прозвучал неожиданно хрипло, будто чужой.
Ольга вздрогнула всем телом, но не обернулась. Она продолжала расправлять рукав детской пижамы, разглаживая несуществующие складки.
Я слышала, — ответила она очень тихо, почти шёпотом. — Стены здесь тонкие, ничего не поделаешь. Это она звонила? Твоя жена?
Бывшая жена, — машинально поправил Дмитрий, делая шаг в комнату.
Какая разница, — она едва заметно пожала плечами, всё так же не глядя на него. — Бывших жён не бывает, если они звонят среди ночи. Особенно такие, как она. Я всё поняла по твоему голосу, Дима. Ты изменился, пока говорил с ней. Стал прежним. Тем, кем ты был до всего этого.
Она наконец медленно повернулась к нему лицом. В её глазах не было ни упрёка, ни злости, только бездонная, выматывающая усталость и странное, почти пугающее спокойное понимание.
Оль, прекрати, — Дмитрий почувствовал, как внутри закипает глухое раздражение. — Ничего не изменилось. Я просто поговорил с ней, и всё.
Ты не просто поговорил, — возразила она с той же убийственной уверенностью. — Ты колебался. Я этот взгляд знаю, Дмитрий. Мужчины всегда возвращаются туда, где им привычно и понятно, где они чувствуют свой статус. А что здесь? Здесь одна грязь, чужие проблемы и чужой, не твой ребёнок. Мы для тебя были просто перевалочным пунктом, подорожником, который прикладывают к ране, пока она болит. Рана затянулась — подорожник можно выбросить.
Она говорила на удивление спокойно, без малейшей истерики, и от этого каждое её слово резало по живому, больнее острого ножа. Она не боролась за него, не пыталась удержать. Она заранее сдалась, потому что в её страшной, искореженной картине мира счастье было лишь редкой и короткой аномалией, а предательство — неизбежной, привычной нормой.
Я собираю вещи, — ровным тоном продолжила она, возвращаясь к чемодану. — Мы уйдём утром, на первом же автобусе. Тебе не нужно ничего объяснять, правда. Я тебе благодарна за всё. За всё, что ты для нас сделал. Ты спас нас тогда на вокзале, но дальше мы как-нибудь сами.
Дмитрий смотрел на её прямую, напряжённую спину, на тонкие руки, которые методично укладывали дешёвые вещи, и видел, как мелко дрожат её пальцы. Она не ждала чуда. Она ждала только удара, ждала, что он сейчас скажет: «Да, ты права. Прости, что так вышло». Даст денег на дорогу, поможет донести чемодан до остановки и уедет в свою прежнюю жизнь. Это было бы логично, разумно, правильно. Валерия — это его лига, его мир, пусть прогнивший до основания, но свой. А Ольга? Ольга — всего лишь случайная попутчица, эпизод в дороге.
В этот момент в проёме двери бесшумно появилась Саша. Она стояла босиком на холодном полу, в длинной, до пят, ночной рубашке, сонная, взъерошенная, с лихорадочно блестящими глазами. В руках она привычно сжимала зайца — того самого, с аккуратно пришитым глазом. Девочка молча переводила взгляд с матери, которая лихорадочно запихивала вещи в чемодан, на Дмитрия. Она не задавала вопросов, не плакала, не капризничала. Она просто стояла и смотрела на них. И в этом её взрослом, всё понимающем взгляде Дмитрий прочитал то же самое, что только что видел в глазах Ольги. Тихое, безнадёжное ожидание конца. Она с самого начала знала, что сказки кончаются, что добрый волшебник, который чинит тракторы и зайцев, однажды превратится обратно в обычного дяденьку, который уйдёт в свою настоящую жизнь, бросив их здесь.
Дмитрий перевёл взгляд на телефон, который всё ещё сжимал в руке. Чёрный, гладкий, холодный брусок стекла и металла. Портал в ту, другую жизнь. Там, на другом конце провода, в номере люкс, сидит красивая, ухоженная женщина, которая всю жизнь только и делала, что брала, никогда ничего не отдавая взамен. А здесь, в дешёвом флигеле с печкой и приблудным котом, замерли две женщины, маленькая и взрослая, которые за свою нелёгкую жизнь только и научились, что терять.
В нём отчаянно боролись сейчас двое. Один — старый знакомец, расчётливый бизнесмен, привыкший всё просчитывать наперёд и минимизировать любые риски. Второй — вечный мастер, для которого недоделанная работа была личным оскорблением. Но был и третий, о существовании которого Дмитрий уже начал забывать. Тот, который сегодня вечером сидел за одним столом с ними, пил чай с горячими пирожками и чувствовал себя живым. По-настоящему живым, а не функционирующим механизмом.
Дмитрий решительно шагнул к Ольге, преодолев расстояние в два быстрых шага. Она инстинктивно сжалась, втянув голову в плечи, ожидая чего угодно — прощального рукопожатия, денег, холодных слов. Он резко перехватил её руки, которые уже тянулись к очередной кофте. Его ладони были горячими и жёсткими.
Оставь, — сказал он твёрдо, глядя ей прямо в глаза.
Дима, не надо, прошу тебя. Не тяни. Езжай, она тебя там заждалась, наверное.
Я сказал, оставь эти тряпки, — рявкнул он так, что Ольга вздрогнула и замерла, испуганно глядя на него расширенными глазами.
Дмитрий разжал пальцы одной руки и поднёс телефон к глазам. Экран снова полыхнул вызовом. Валерия. Настойчивая, уверенная в своей безоговорочной победе, привыкшая получать всё, что захочет.
Он посмотрел на Ольгу, потом перевёл взгляд на Сашу, застывшую в дверях, и, не сводя с них глаз, произнёс:
Знаешь, в чём главная беда старых, изношенных деталей? У них усталость металла. Они своё отработали. Их нельзя поставить обратно в механизм, сколько ни пытайся. Всё равно развалится.
Он провёл пальцем по яркому экрану, принимая вызов.
Дима, ну наконец-то! — затараторила Валерия, даже не пытаясь скрыть торжества в голосе. — Я уже такси заказываю, скажи, где ты? Я мигом.
Валерия, — перебил он её ледяным, абсолютно равнодушным тоном, каким говорят с чужими и неприятными людьми. — Тяжело тебе будет это принять, но ты ошиблась номером. Дмитрия, которого ты ищешь, больше нет. Абонент выбыл из сети, можно сказать, навсегда. Забудь мой номер.
Он не просто нажал отбой. Он с силой, до побелевших костяшек, надавил пальцами на заднюю крышку чехла, извлёк маленькую сим-карту и зажал её между большим и указательным пальцем. Крошечный кусочек пластика жалобно хрустнул, разламываясь пополам, а потом ещё раз, превращаясь в бесполезный мусор.
Дмитрий решительно подошёл к печке, открыл тяжёлую чугунную дверцу. Внутри весело гудело пламя, жадно пожирая сухие берёзовые дрова. Он бросил обломки сим-карты в самый центр огня. Пластик мгновенно вспыхнул, скорчился и исчез, оставив после себя лишь едва уловимый запах гари, который тут же улетел в трубу вместе с дымом.
Он захлопнул дверцу и обернулся к женщинам.
Распаковывайся, — коротко бросил он, кивнув в сторону полупустого чемодана. — Слышишь меня? Никто никуда не едет. У нас завтра куча дел. Дрова надо колоть, и крыша на сарае, кажется, опять потекла, Петрович жаловался.
Ольга стояла посреди комнаты, прижав руки к груди так сильно, будто боялась, что сердце выпрыгнет. По её бледным щекам текли крупные, частые слёзы, но она, кажется, даже не замечала их, не вытирала. Она смотрела на пустую печь, где только что сгорела осязаемая ниточка, связывавшая Дмитрия с прошлым, и, кажется, всё ещё не могла поверить своим глазам.
Ты… Ты остался, — прошептала она одними губами, беззвучно.
Я никуда и не уходил, — неловко буркнул Дмитрий, чувствуя себя крайне неуютно от всей этой пафосной, как ему казалось, сцены. — Всё, хорош реветь. Спать давайте. Ночь на дворе, люди спят.
Он подошёл к замершей в дверях Саше, осторожно потрепал её по светлой, взлохмаченной макушке.
А ты чего по ночам бродишь, лунатик ты наш? — спросил он негромко. — Глаз зайцу береги, в темноте потеряешь, искать потом замучаемся по всему дому.
Саша подняла на него свои огромные глаза, в которых уже не было ни страха, ни обречённости, только счастье, такое яркое и чистое, что у Дмитрия снова защемило сердце. Она улыбнулась ему широко, сонно и абсолютно счастливо, крепче прижала к себе игрушку и, бесшумно ступая босыми пятками, прошлёпала в свою комнату.
Дмитрий вышел обратно на веранду. Дождь всё так же монотонно стучал по жестяной крыше, ветер заунывно выл в печной трубе, но сейчас эти звуки не казались ему тоскливыми или тревожными. Это была самая настоящая музыка дома, его личной крепости, маленький гарнизон которой только что выстоял в неравном бою, отбив атаку призраков из прошлого.
Он закурил, глубоко затягиваясь и глядя на одинокий тлеющий огонёк сигареты, и впервые за очень долгое время почувствовал, как легко и свободно дышит его грудь.
Декабрь в Доброводы пришёл не на мягких кошачьих лапах, как это иногда описывают в книгах, а ворвался злым, пронизывающим ветром, который за одну ночь безжалостно ободрал последние жалкие листья с вишен и припорошил грязь во дворах жёсткой, колючей ледяной крупой. Посёлок словно сжался в комок, нахохлился, попрятался за высокими глухими заборами и плотно задёрнутыми шторами.
Утро в доме тёти Раи пахло сдобой и топлёным молоком. Ольга, разрумянившаяся от жара старой газовой духовки, ловко вынимала противень с румяными ватрушками. За эти несколько недель она словно оттаяла душой, налилась какой-то спокойной, уверенной женской силой, которая раньше, в той, прошлой жизни, бесследно вытекала из неё по капле через ненасытную воронку вечного страха.
Дмитрий сидел за столом, нахмурив лоб и изучая мудрёную схему проводки старого мотоцикла «Урал», которую притащил накануне местный фельдшер. Рыжий кот, нагло развалившийся прямо на разложенных чертежах, лениво, с чувством собственного достоинства, бил хвостом по бумаге, делая вид, что принимает самое деятельное участие в обсуждении технических вопросов. Саша рисовала в своём уголке за печкой. На листе бумаги яркими фломастерами уже красовался кривой, но невероятно весёлый домик, из трубы которого валил дым, похожий на сахарную вату.
Идиллия рассыпалась в одно мгновение. С улицы донёсся звук мощного мотора. Не надсадный кашель колхозного трактора, не дребезжание стареньких, проржавевших «Жигулей», а сытое, уверенное урчание дорогого, породистого зверя. Шуршание шипованной резины по примёрзшей земле — звук, в здешних местах чужеродный. Дмитрий мгновенно поднял голову. Ольга замерла с полотенцем в руках, и здоровый румянец мгновенно схлынул с её лица, оставив лишь бледную маску, застывшую от ужаса. Она узнала этот звук.
Саша, — голос Дмитрия прозвучал негромко, но в нём появилась та стальная, настороженная нотка, от которой кот мгновенно перестал бить хвостом, навострил уши и бесшумно спрыгнул со стола, юркнув под печку. — Иди в свою комнату, дочка. Дверь закрой и посиди тихо. Рисуй дальше.
Девочка не задала ни одного вопроса. Она мгновенно подхватила фломастеры и, бесшумная, как тень, метнулась в спальню. Дверь за ней мягко щёлкнула.
Продолжение :