Предыдущая часть:
Поезд медленно, со скрежетом, тронулся и начал набирать ход. Платформа медленно поплыла назад, люди на ней стали уменьшаться, превращаясь в кукол. Павел, всё ещё провожающий взглядом уходящие вагоны, так и остался стоять на месте. Он раздражённо достал из кармана пальто телефон и начал кому-то звонить, одновременно пренебрежительным жестом отсылая своих псов к соседнему составу. Он ошибся. Он промахнулся. Дичь ушла у него прямо из-под носа.
Только когда вокзал окончательно скрылся за поворотом, сменившись унылыми пейзажами промзоны, Дмитрий медленно, не спеша, разжал руки. Ольга отшатнулась от него, тяжело, прерывисто дыша. Её щёки горели неестественным, лихорадочным румянцем, губы припухли, хотя он их даже толком не коснулся. Она смотрела на него совершенно растерянно, всё ещё испуганно, но вместе с тем и благодарно — до слёз, до дрожи в коленях.
Он... он ушёл? — спросила она осипшим шёпотом.
Он остался, — поправил её Дмитрий, тяжело опускаясь на своё место и проводя рукой по лицу, будто стирая остатки напряжения. — А мы уехали. Счёт, можно сказать, один-ноль в нашу пользу. Но не обольщайся, Оля. Такие, как он, никогда не останавливаются. Он будет искать дальше, везде, где только можно.
Он машинально достал из кармана пачку сигарет, повертел её в пальцах, вспомнил, что в купе курить нельзя, и с глухой досадой сунул обратно. Адреналин всё ещё бурлил в крови, требуя немедленного выхода. И Дмитрий неожиданно для себя понял, что это чувство ему нравится. Это было гораздо лучше, чем сидеть в пустой, холодной квартире и бесконечно пережёвывать собственное горе, жалея себя и проклиная всех вокруг. Это была настоящая игра, опасная, на самом краю пропасти. Игра с высокими ставками, в которой на кону стояли жизни.
Дмитрий поднял глаза и встретился взглядом с Сашей. Девочка сидела на верхней полке, свесив вниз свои худые ножки в разноцветных, смешных носках. Она не спала. Она, оказывается, видела всё. И мужчину на платформе, которого она, без сомнения, сразу узнала, и весь этот странный спектакль, который они с матерью разыграли прямо у окна. Она должна была бы испугаться, расплакаться, увидев отца — воплощение всех её детских кошмаров. Но она молчала.
Саша смотрела на Дмитрия в упор своими не по годам взрослыми, серьёзными глазами. В её руках по-прежнему был заяц. И вдруг Дмитрий заметил одну важную деталь, которая сказала ему гораздо больше, чем любые слова благодарности. Пальцы девочки, обычно судорожно, до побеления костяшек, сжимавшие игрушку, как единственное спасение, сейчас были разжаты. Заяц просто лежал у неё на коленях — свободно, расслабленно, как обычная игрушка, а не талисман, спасающий от ужаса реальности. Она больше не душила его в отчаянных объятиях, не пыталась защитить.
Она смотрела на Дмитрия не как на Спасителя. Спасители в её детском понимании — они добрые, мягкие, улыбчивые, они жалеют и утешают. Дмитрий не утешал. Он просто переиграл чудовище на его же поле. Он не кричал, не размахивал кулаками, не пытался договориться. Он просто встал между ними и тем страшным миром, откуда явился её отец, и чудовище, которое казалось всесильным, отступило, ничего не поняв. В её маленькой, искалеченной вселенной, где всегда прав тот, кто громче орёт и сильнее бьёт, неожиданно появился новый, неведомый прежде закон — закон тихой, спокойной силы, которая не нуждается в доказательствах.
А ты фокусник? — вдруг тихо спросила Саша.
Дмитрий усмехнулся — криво, но на удивление искренне.
Вроде того, Александра. Специализация у меня такая: исчезновение предметов и создание оптических иллюзий.
Папа нас так и не увидел, — констатировала она. Это был не вопрос, а утверждение, в котором слышалось удивление.
Не увидел. У него, видимо, зрение плохое, — серьёзно ответил Дмитрий. — На хорошее он смотреть не умеет, только на всякое плохое и привык.
Ольга опустилась на полку напротив, всё ещё заметно дрожа, но уже начиная понемногу приходить в себя. Она смотрела на Дмитрия так, словно видела его в первый раз. В её взгляде смешалось всё: страх перед его внезапной, почти пугающей жёсткостью и безоглядное восхищение его мгновенной решимостью, его способностью взять ситуацию под контроль.
Спасибо, — выдохнула она наконец. Одно-единственное слово, но в нём было столько всего, что Дмитрию стало немного не по себе. — Я бы... я бы точно закричала или бросилась под полку прятаться. И он бы сразу всё понял.
Понял бы, — согласился Дмитрий. — Жертва всегда бежит или замирает. А хищник уважает только другого хищника. Или того, кто занят каким-то своим делом и ему, в общем-то, плевать на охоту.
Он отвернулся к окну. Город уже закончился, снова потянулись бесконечные леса, унылые осенние поля, редкие дачные посёлки с покосившимися заборами. Мир оказался огромным, и в этом мире наверняка можно было спрятаться, если умеешь вовремя ставить дымовую завесу и путать следы.
Дмитрий прислушался к себе и с удивлением обнаружил, что внутри него, там, где ещё вчера вечером была лишь выжженная, мёртвая пустыня, начинает пробиваться что-то новое, живое. Азарт, холодная злость, острое, как лезвие ножа, желание не просто уцелеть, не просто выжить, а победить. Выиграть эту партию у судьбы и у всех этих холёных уродов в дорогих пальто, которые мнят себя хозяевами жизни только потому, что у них есть деньги и власть.
Он посмотрел на свои руки — спокойные, уверенные, сильные руки мастера, привыкшие держать инструмент. Поезд неумолимо мчался на юг, унося их всё дальше и дальше от промозглой столицы, от предательства и от людей, которые считают, что им всё позволено.
Южный ноябрь, как выяснилось, любил водить за нос. Вместо обещанного кем-то мягкого, ласкового тепла он встретил их промозглой, въедливой сыростью, от которой не спасали ни толстые шерстяные носки, ни обжигающе горячий чай, заваренный с мятой. Небо здесь висело на удивление низко, почти касаясь серым, тяжёлым брюхом макушек голых тополей, а резкий ветер, прилетавший с реки Дон, приносил густой, насыщенный запах мокрой глины и прелой листвы.
Посёлок с оптимистичным названием Доброводы оправдывал своё имя лишь отчасти. Воды здесь действительно хватало с избытком — особенно той, что беспрерывно лилась с неба. А вот с добром в смысле тепла и уюта было откровенно скудно. Добро в этих краях водилось суровое, молчаливое, привыкшее рассчитывать только на себя, и к ноябрю большинство домов уже наглухо заколачивали ставни, готовясь к долгой зимней спячке.
Дмитрий стоял посреди залитого лужами двора, методично вытирая руки промасленной до черноты ветошью. Перед ним, печально разинув проржавевшую насквозь пасть капота, замер старый, видавший виды трактор «Беларусь», принадлежавший соседу Петровичу. Агрегат, больше похожий на уставшего, больного динозавра, надсадно чихал, кашлял и категорически отказывался заводиться, несмотря на все усилия. Но для Дмитрия эта сломанная железяка была не наказанием, а вызовом. Механизм, в отличие от людей, никогда не врёт, не интригует за спиной и не ворует твой бизнес у тебя под носом. Если он сломан, значит, есть поломка, которую можно найти и устранить. Всё честно, всё просто.
С людьми, как он уже успел убедиться, всё обстояло гораздо сложнее и запутаннее. Дмитрий бросил быстрый взгляд на окна небольшого флигеля, который они сняли у местной тёти Раи — шустрой, не по годам энергичной старушки с цепкими глазами-буравчиками и жёстким, бескомпромиссным характером отставного генерала.
В памяти всплыл ростовский вокзал, момент, когда их поезд, словно уставший странник, выплюнул их на промозглый перрон в четыре часа утра. Ольга стояла под ледяным, косым дождём, судорожно сжимая одной рукой тёплую ладошку сонной Саши, а другой — свою нелепую, потёртую сумку, и безучастно смотрела в пустоту. У неё не было никакого плана, как, впрочем, и той самой бабушки в деревне, к которой они якобы так спешили. Не было денег даже на самую дешёвую гостиницу, не было сил сделать хоть один шаг в неизвестность. Она стояла посреди людского потока абсолютно одна, идеальная мишень для любого патруля, ночного грабителя или просто негодяя, почуявшего лёгкую добычу.
Тогда Дмитрий и принял то самое решение. Он убедил себя тогда, что это не жалость, а чистый, холодный расчёт, прагматизм выжившего в катастрофе.
Одной тебе сейчас нельзя, — сказал он тогда, молча перехватывая её тяжёлую сумку. — Меня Дмитрием зовут. Заметут в ближайший вытрезвитель или ограбят через час. А мне, если честно, нужна легенда.
Какая ещё легенда? — спросила она, стуча мелкой дрожью, не столько от холода, сколько от нервного истощения.
Семейная. Одинокий мужик в такой глуши, куда мы едем, вызывает кучу ненужных вопросов. А семья — это скучно, понятно, обыденно. Никому нет дела до семьи, которая ищет тихую жизнь. Короче, играем в переселенцев. Ты — моя жена. Саша — дочь. Вопросы по существу есть?
Вопросов у неё тогда не нашлось. Вместо них были только бездонное отчаяние в глазах и тот древний, животный инстинкт самосохранения, который толкнул её за ним, как за мощным ледоколом, идущим сквозь полярные льды.
И вот теперь они жили здесь, в этом забытом богом месте. Странная, нелепая семья, собранная на скорую руку из обломков двух разных, но одинаково разбитых жизней. Спали они в разных комнатах, ели за одним деревянным столом, и то тягостное, напряжённое молчание, что висело между ними в первые дни, понемногу выветрилось, сменившись молчанием привычным, почти бытовым, когда можно просто сидеть рядом и не придумывать темы для разговора.
Дверь флигеля тихо скрипнула, и на крыльцо вышла Ольга. На ней был толстый, не по размеру большой вязаный свитер, купленный на местном рынке за копейки, который делал её фигуру почти по-детски беззащитной. Она несла в руках миску, накрытую чистым полотенцем, от которой в холодный воздух поднимался аппетитный, душистый пар.
Петрович заходил, — негромко сказала она, спускаясь с крыльца и осторожно ступая по размокшей тропинке. — Приволок бутыль самогона, сказал, в благодарность за трактор. Я пока в шкаф убрала. Будешь чай?
Давай, — кивнул Дмитрий, принимая у неё миску и ставя её на перевёрнутый ящик рядом с инструментами. — И трактору бы не помешало. У него, похоже, обезвоживание топливной системы.
Ольга коротко, едва заметно улыбнулась — одними уголками губ, беззвучно. Эта улыбка была сейчас настоящей, не той заискивающей, виноватой гримасой жертвы, которую он видел в поезде, а просто спокойной, тёплой реакцией на его дурацкую шутку. Дмитрий поймал себя на мысли, что за эти две недели её лицо заметно изменилось. Исчезла та нездоровая, землистая бледность, разгладилась глубокая скорбная складка у рта, которая делала её старше. Деревенский воздух, даже такой сырой и промозглый, оказался сильнее любых антидепрессантов. Здесь её никто не знал, никто не искал, никто не тыкал пальцем. Для местных она была просто женой того рукастого мастера, который за два дня поставил на ноги трактор Петровича. И эта роль — тихая, незаметная, безопасная — ей, кажется, начинала нравиться.
Следом за матерью на крыльцо, смешно переваливаясь, выкатилась укутанная до самых глаз Саша. Девочка была одета так основательно, что со стороны напоминала маленький, плотно сбитый капустный кочан: объёмный пуховик не по размеру, шарф, закрывающий пол-лица, и вязаная шапка с огромным, нелепым помпоном, который болтался при каждом шаге. В варежках она по-прежнему сжимала зайца. Плюшевый зверь, несмотря на все старания Дмитрия, выглядел снова неважно. Ухо держалось крепко, на совесть, а вот чёрный глаз-пуговица опять повис на одной единственной нитке и теперь печально раскачивался на ветру, словно подмигивая прохожим.
Саша деловито протопала по грязи прямо к Дмитрию, шлёпая резиновыми сапожками по лужам, и остановилась, задрав голову и глядя на него снизу вверх. В её ясных, чистых глазах отражалось низкое серое небо и какое-то спокойное, почти взрослое ожидание.
Привет, Александра, — серьёзно, без сюсюканья, поздоровался Дмитрий, присаживаясь на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне. — Ты с инспекцией пришла проверить ход работ или у нас снова чрезвычайное происшествие районного масштаба?
Девочка молча протянула ему зайца.
Ага, понятно, — вздохнул Дмитрий, принимая игрушку и внимательно осматривая болтающуюся пуговицу. — Так, тяжёлая травма на производстве. Частичная потеря бинокулярного зрения. В такую слякоть это крайне опасно, можно запросто в лужу свалиться или мимо дома пройти.
Он решительно поднялся, подошёл к скамейке под навесом, где на промасленной тряпице был разложен его неизменный саквояж с инструментами. Рядом с набором профессиональных отмычек и алмазных надфилей теперь всегда лежала небольшая картонная коробочка со швейными принадлежностями — иголки, катушки ниток, запасные пуговицы.
Оль, посвети, пожалуйста, — попросил он, оглядываясь на небо.
День уже клонился к закату, и сумерки в этих краях сгущались стремительно, словно кто-то выливал в воздух густые чернила. Ольга тут же оказалась рядом, включила фонарик на телефоне, направив ровный белый луч прямо на руки Дмитрия. Свет выхватил из наступающей темноты его грубые, мозолистые пальцы и беззащитную, потрёпанную мордочку игрушки.
Держи пациента, Саша, — скомандовал Дмитрий. — Операция сложная, ветер мешает, так что держи крепче.
Девочка послушно прижала зайца к груди, аккуратно подставив его голову под острую иголку. Дмитрий начал шить чёрной армированной ниткой, делая мелкие, аккуратные стежки. Его пальцы, привыкшие чувствовать микроскопические зазоры в сложных замках и механизмах, сейчас двигались с удивительной, почти ювелирной нежностью.
В такую погоду, Шура, главное дело — смотреть в оба, — тихо, размеренно говорил он, не отрываясь от работы. — Зима, она, знаешь, уже совсем рядом, дышит в спину. Дороги развезло так, что не проехать, не пройти. Если у человека или даже у зайца глаз не на месте, можно важный поворот пропустить. А нам с тобой повороты пропускать никак нельзя. Мы и так слишком долго петляли неизвестно где.
Он ловко затянул последний узелок, щёлкнул маленькими ножницами, отрезая нитку, и для верности проверил пуговицу, слегка подёргав её пальцем. Пуговица держалась крепко.
Готово, — объявил он, возвращая игрушку хозяйке. — Гарантия, как обычно, до свадьбы. Ну, или до первой большой стирки. Но мы постараемся, чтобы подольше.
Саша приняла зайца, тут же прижала его к щеке и на секунду зарылась носом в его мягкий, вытертый бок. Она смотрела на Дмитрия долго и внимательно, изучающе, как смотрят на что-то очень сложное и непонятное, но безусловно важное. В её взгляде больше не было того ледяного, парализующего ужаса, с которым она сидела, сжавшись в комок, в вагоне поезда. В нём появилось что-то новое: какая-то тихая, спокойная осознанность.
Дмитрий крякнул, с усилием распрямляя затекшую спину. Холод и неудобная поза давали о себе знать. Ему ещё нужно было докрутить пару гаек на заднем колесе трактора. Работа предстояла тяжёлая, грязная, требующая двух рук, а главное — большого накидного ключа, который лежал на верстаке, чуть дальше, чем хотелось бы.
И в этот самый момент Саша сделала то, от чего у Ольги, стоявшей чуть поодаль, перехватило дыхание. Девочка, не говоря ни слова, решительно шагнула к верстаку. Она встала на цыпочки, изо всех сил потянулась к тяжёлому, ледяному куску металла, ухватила его обеими руками в толстых варежках, с трудом удерживая вес, и, чуть не выронив и не придавив себе ногу, протянула Дмитрию.
Помочь? — спросила она.
Слово прозвучало тихо, чуть хрипловато то ли от долгого молчания, то ли от холодного ветра, но оно прозвучало на удивление чётко, разрезая сырую тишину двора, как нож.
Дмитрий замер на мгновение. Его рука, уже протянутая за инструментом, так и повисла в воздухе. Он медленно, словно во сне, перевёл взгляд с тяжёлого ключа на сосредоточенное лицо девочки. Она впервые заговорила не с мамой и не с зайцем, а с ним. Лично с ним.
Помочь? — переспросил он одними губами, боясь спугнуть этот хрупкий, невероятный момент громким словом или резким движением.
Саша молча кивнула, чуть заметно, но твёрдо.
Серьёзно? По-настоящему, по-деловому?
Из-под её тёплой шапки выбилась непослушная светлая прядь, упала на глаза, но она даже не подумала её поправлять. Руки её были заняты делом — она по-прежнему держала тяжёлый ключ, ожидая, когда она понадобится.
Где-то за спиной Дмитрий услышал, как Ольга судорожно, со всхлипом, втянула воздух и прижала ладонь ко рту, сдерживая рвущиеся наружу эмоции. А у него самого вдруг что-то больно защемило под рёбрами, в том самом месте, которое он считал давно атрофировавшимся, выжженным предательством. Он вдруг ясно, до озноба, понял одну простую вещь: весь этот сегодняшний ремонт трактора, вся эта возня с зайцем, все его дурацкие шутки — всё это было лишь долгой, тщательной прелюдией. Главное, что нуждалось в починке, происходило прямо сейчас, здесь, посреди этого грязного двора.
Дмитрий медленно, очень осторожно, словно принимая хрупкую драгоценность, взял из её маленьких варежек тяжёлый холодный ключ.
Помочь, — сказал он твёрдо, глядя ей прямо в глаза. — Конечно, помочь, Александра. Одному мне с этим железным монстром ни за что не справиться. Будешь моим ассистентом. Держи-ка вот здесь, — он присел и направил её руку с зажатым в ней маленьким игрушечным фонариком, который она каким-то чудом достала из кармана, прямо на большую ржавую гайку. — Свети сюда, на гайку. И смотри не обожгись, железо холодное, оно кусается, если не уважать.
Саша послушно подошла вплотную, упёрлась плечом в его ногу, словно маленький, но надёжный зверёк, ищущий защиты у большого и сильного, и направила тонкий лучик света точно на цель.
Ключ на тринадцать, коллега, — сказал Дмитрий, и в его голосе неожиданно для него самого предательски дрогнули нотки. — Приступаем.
Ветер по-прежнему срывал последние мокрые листья с одинокой вишни, росшей у забора. Где-то за соседским забором лениво, для порядка, тявкнула собака тёти Раи, и снова всё стихло. А посреди этого размокшего, неуютного двора, в забытом богом посёлке Доброводы, трое совершенно чужих друг другу людей, сбитых в кучу жестокими обстоятельствами, продолжали строить свой маленький, хрупкий ковчег. И, кажется, впервые за всё это время у них начало что-то получаться.
Ноябрьская ночь в Доброводах накрыла посёлок тяжёлым, мокрым, ватным одеялом, безжалостно заглушив все посторонние звуки. Остался лишь монотонный, заунывный стук дождя по жестяной крыше флигеля. Ветер, прилетевший с реки и успевший нагулять силу на просторе, с размаху бился в наглухо закрытые ставни, словно настырный, пьяный гуляка, которому отказали в ночлеге.
Продолжение :