Предыдущая часть:
Дмитрий замер с зайцем в руке. Фраза прозвучала настолько странно и пугающе глубоко, что он на мгновение потерял дар речи.
Устал слушать? — переспросил он, протягивая игрушку обратно.
Когда кричат, — пояснила Саша таким тоном, будто объясняла прописную истину. — Он всегда закрывал уши, чтобы не слышать. А одно всё равно оторвали.
Женщина судорожно, со всхлипом, втянула в себя воздух и зажала рот ладонью, пытаясь сдержать рвущееся наружу рыдание. Слёзы покатились по её щекам молча, беззвучно, оставляя на коже влажные блестящие дорожки в тусклом свете вагонного ночника. Дмитрий демонстративно отвернулся к окну. Ему не нужно было ничего спрашивать — ни кто кричал, ни кто оторвал ухо плюшевому зайцу. Вся картина сложилась в его голове сама собой, чёткая и грязная, как масляное пятно на поверхности чистой воды.
Он смотрел на своё отражение в тёмном стекле и вдруг с отвращением понял, что видит перед собой не просто несчастную, затравленную женщину с ребёнком. Он видел кривое, треснувшее зеркало собственной недавней жизни. У этого нелепого плюшевого зверя было оторвано ухо. А у него, Дмитрия, было вырвано с мясом, растоптано и осмеяно доверие. Они были сейчас одной крови — подранки, в панике бегущие в ночь от тех, кого когда-то искренне любили и кому верили больше, чем себе.
У меня есть кое-какие инструменты, — глухо, не поворачивая головы, сказал Дмитрий. — В чемодане. Я могу починить. Это быстро.
Не надо, — прошептала женщина, торопливо вытирая лицо рукавом дешёвой кофты. — Спасибо вам большое, правда. Мы просто едем к бабушке, в деревню. Там всё будет хорошо.
Она врала. Врала неуклюже, отчаянно, сбивчиво. Никакой бабушки в деревне не существовало, или, если и существовала, то ждать их там никто не собирался. Такие женщины с пустыми, вымороженными глазами и трясущимися руками не едут к кому-то. Они бегут от кого-то. В никуда, в пустоту, надеясь лишь на то, что успеют скрыться раньше, чем их настигнут.
Дмитрий молча поднялся, встал на цыпочки и достал с верхней полки свой саквояж. Замки щёлкнули с тихим, но отчётливым звуком, который в гнетущей тишине купе прозвучал почти уютно, по-домашнему. Он порылся внутри и извлёк небольшой швейный набор — иголки, несколько катушек прочных ниток, маленькие ножницы. Механик должен уметь чинить всё, что ломается, даже если это не механизм, а кусок плюша и ваты, в котором чей-то ребёнок ищет утешения.
Давай-ка сюда пациента, — он протянул руку к Саше. — Операция будет совершенно безболезненной, гарантия качества — пожизненная.
Девочка вопросительно посмотрела на мать. Женщина замерла, нервно кусая губы. В ней отчаянно боролись два чувства: животный страх перед незнакомым мужчиной, от которого неизвестно чего ждать, и инстинктивное, почти забытое желание довериться кому-то, кто предлагает помощь, пусть даже такую маленькую и нелепую. Саша, как это часто бывает в критических ситуациях, приняла решение сама. Она молча протянула зайца Дмитрию.
Следующие двадцать минут в купе не было слышно ничего, кроме тихого шуршания нитки, продеваемой сквозь плотную ткань, и ритмичного перестука колёс. Дмитрий шил. Он делал это с той же сосредоточенной тщательностью, с какой когда-то перебирал двигатели или вскрывал сложнейшие замки, к которым боялись подходить даже опытные мастера. Стежок за стежком, аккуратно, на совесть, чтобы игрушка прослужила ещё долго. Он вкладывал в эту простую работу всю свою злость, всю накопившуюся обиду, пытаясь через кончики пальцев выпустить наружу тот яд, что отравлял кровь и не давал спокойно дышать. Починить зайца оказалось до смешного просто по сравнению с тем, чтобы попытаться починить собственную искалеченную жизнь. Но это было хоть какое-то действие, хоть какая-то возможность контролировать окружающий хаос.
А тебя как зовут? — спросил он, ловко завязывая последний узелок и откусывая нитку маленькими кусачками.
Саша, — ответила девочка, не отрывая взгляда от его рук.
А меня — Дмитрий. Держи, Александра. — Он протянул ей игрушку. — Теперь твой заяц снова может слушать всё, что захочет. Но если вдруг кто-то снова начнёт кричать слишком громко, пусть лучше сразу расскажет мне. Я, знаешь ли, умею затыкать рты тем, кто не умеет разговаривать нормальным голосом.
Саша бережно приняла зайца и провела пальчиком по новому шву — ровному, аккуратному, почти незаметному на фоне старой, выцветшей ткани.
Спасибо, — очень серьёзно сказала она. И впервые за этот долгий, наполненный страхом вечер уголки её губ чуть дрогнули, намекая на робкую, ещё неуверенную улыбку.
Женщина смотрела на Дмитрия широко распахнутыми глазами. Страха в них поубавилось, зато появилось неподдельное удивление. Она рассматривала его так, будто видела перед собой не просто случайного попутчика, а какое-то загадочное существо. Мужчина с жёсткими, резкими чертами лица, в дорогой, но сильно помятой рубашке, с руками, которые оказались способны и на грубую силу, и на такую ювелирную, почти нежную работу. От него пахло дождём, сигаретами и ещё чем-то неуловимым — может быть, той самой густой, тяжёлой тоской, которую она чувствовала в себе.
Вы... Вы тоже спасаетесь? — вырвалось у неё вдруг, прежде чем она успела подумать, стоит ли задавать такой вопрос.
Вопрос прозвучал странно, нелепо, но попал точно в цель. Дмитрий усмехнулся, убирая инструменты обратно в саквояж.
Можно и так сказать. Сменил локацию. Климат, понимаешь ли, не подошёл. Слишком влажно стало от лжи. Задыхаться начал.
А мы... — она запнулась, испуганно оглянулась на дверь купе, словно проверяя, не подслушивает ли кто. — Мы тоже. Климат совершенно не подошёл.
Я уже понял, — кивнул Дмитрий. — У вашего зайца весь диагноз на морде лица написан.
Он поднялся и лёг на свою полку, закинув руки за голову. Сон не шёл, но то чудовищное напряжение, которое держало его в тисках последние несколько часов, немного ослабло, отпустило. Странная компания ему попалась. Женщина, до смерти боящаяся собственной тени, и ребёнок, который знает о боли гораздо больше, чем любой взрослый. Судьба — та ещё шутница, подумал Дмитрий. Она подкинула ему именно тех, кто был ему сейчас нужнее всего. Не для того, чтобы утешить, Боже упаси. А для того, чтобы он не свихнулся окончательно от самосожаления и не утонул в собственной никчёмной жалости к себе. Рядом с ними, с их настоящей, физически ощутимой бедой, его собственная история с украденным бизнесом и гулящей женой казалась пошлой, мелкой и какой-то даже стыдной. Здесь пахло настоящей трагедией.
Спите, — коротко бросил он в потолок. — Я дверь закрыл на блокиратор. Можете не бояться, никто не войдёт.
Женщина долго ещё возилась внизу, укладывая Сашу, шептала ей что-то успокаивающее, гладила по голове. Потом всё наконец затихло.
Поезд мчался сквозь бесконечную ночь, разрезая темноту ярким жёлтым глазом прожектора. Дмитрий лежал с закрытыми глазами и слушал дыхание своих случайных попутчиц. Сашино — ровное, безмятежное, детское. И женщины — прерывистое, тревожное, полное скрытой боли даже во сне. Он отчётливо понимал, что утром они, скорее всего, выйдут на какой-нибудь полустанке и растворятся в толпе, и он никогда в жизни их больше не увидит. Но сейчас, в этом тесном, замкнутом пространстве купе, они были командой одного корабля, потерпевшего крушение. И он, Дмитрий, совершенно неожиданно для себя почувствовал ответственность за них. Не потому, что он был добрым или жалостливым. А потому, что в глубине души он всегда оставался хищником. А хищники не выносят, когда на их территории, пусть даже временной, обижают слабых. Особенно тех, у кого такие же глубокие, кровоточащие раны, как у них самих.
За окном с дребезжащим звоном промелькнул переезд. Звук колокольчика на секунду ворвался в купе и тут же исчез, уносясь назад, в безвозвратно ушедшее прошлое. Дмитрий открыл глаза и посмотрел вниз. С нижней полки на него смотрел заяц с новым, аккуратно пришитым ухом. В его чёрном стеклянном глазу отражался тусклый свет ночника. Дмитрию на мгновение почудилось, что игрушка ему едва заметно подмигнула, словно говоря: «Всё будет хорошо, механик. Не дрейфь». Он хмыкнул и снова закрыл глаза. Впереди была долгая ночь, и он был готов встретить её во всеоружии.
Утро в поезде, как это обычно и бывает, наступает совершенно внезапно. Сначала сквозь тяжёлый сон едва пробивается лязг вагонных сцепок и визгливый, искажённый динамиком голос диспетчера, который объявляет название какой-то совершенно незнакомой станции. А потом появляется солнце — наглое, бесцеремонное, оно бесшумно врывается в купе и решительно расчерчивает пыльный казённый ковролин яркими золотыми полосами.
Дмитрий открыл глаза ровно за секунду до того, как поезд, лязгнув сцепками, дёрнулся, сбавляя ход. Он продолжал лежать неподвижно, прислушиваясь к дыханию своих случайных попутчиц. Маленькая Шура спала, свернувшись калачиком на верхней полке, и её плюшевый заяц, ухо которого он так старательно пришивал прошлой ночью, уткнулся носом ей куда-то под мышку.
Женщина на нижней полке уже не спала — Дмитрий безошибочно почувствовал это по изменившемуся, прерывистому ритму её дыхания. Она дышала так, словно пыталась вдохнуть в лёгкие гораздо больше воздуха, чем они могли физически вместить, набрать его впрок перед тем, как нырнуть в глубокую, холодную воду.
За окном медленно проплывали унылые пейзажи: серые бетонные заборы, сплошь разрисованные бессмысленными граффити, покосившиеся будки путевых обходчиков и унылые, чахлые кусты, обильно присыпанные въедливой угольной пылью. Поезд не спеша вползал в чрево большого, неуютного города. Станция называлась Узловая-2 — типичное место, где сходились и расходились сотни железнодорожных путей, а вместе с ними и тысячи человеческих судеб, чтобы где-то здесь затеряться навсегда.
Дмитрий легко, почти бесшумно спустился с верхней полки. Женщина сидела у окна, зябко кутаясь в свою тонкую кофту, хотя в купе было уже душно и жарко от утреннего солнца. Она неотрывно смотрела на приближающийся перрон — с тем особым выражением лица, в котором причудливо смешались животный страх и отчаянная, почти безумная надежда. Так, наверное, смотрят на дверь кабинета дантиста, когда зуб уже невыносимо болит, а бормашина страшит ещё сильнее.
Доброе утро, — негромко произнёс Дмитрий, стараясь не напугать её резким звуком.
Она вздрогнула всем телом и резко обернулась. На щеке у неё остался красноватый след от подушки — это делало её лицо неожиданно трогательным, почти домашним, но в глазах по-прежнему плескалась та самая тёмная, густая тревога, которая не отпускала её, кажется, ни на минуту.
Мы уже двадцать минут стоим, — сказала она, и голос её предательски дрогнул. — Я... мне нужно купить воды и Саше хоть какой-нибудь йогурт или кефир.
Сиди! — коротко, но таким тоном, что возражения были немыслимы, бросил Дмитрий, уже взявшись за ручку двери. — Я сам схожу. Тебе сейчас лучше лишний раз не светиться перед камерами и людьми. У тебя ведь на лбу, Ольга, крупными буквами написано: «Я в бегах, помогите кто-нибудь». Любой патрульный документы спросит просто от скуки, и начнутся вопросы.
Он вовсе не хотел её пугать ещё больше — он просто констатировал очевидный факт. Женщина выглядела как классический портрет жертвы: затравленный, мечущийся взгляд, нервные, суетливые движения пальцев, которые безостановочно теребили край кофты или поправляли волосы. Но впервые он назвал её по имени, и она, кажется, не удивилась — только чуть заметно вздрогнула.
Поезд наконец лязгнул буферами в последний раз и окончательно замер. За окном тут же началась привычная вокзальная суета. Перрон мгновенно ожил, наполнился криками, шарканьем ног и стуком колёс тележек. Торговки, укутанные в пуховые платки, невзирая на довольно тёплую осень, наперебой предлагали пассажирам пирожки с капустой и картошкой, варёную кукурузу и вяленую рыбу, разложенную на картонках. Мимо, деловито виляя хвостами, пробежала стайка худых, поджарых бродячих собак — они выглядели так, будто знали расписание поездов гораздо лучше местного начальника станции. Какой-то небритый мужик в старой кепке с трудом тащил к выходу огромный клетчатый баул и на ходу громко ругался по телефону с невидимым собеседником.
Дмитрий уже взялся за ручку двери, чтобы выйти в тамбур, когда за спиной услышал странный, сдавленный звук — не то всхлип, не то придушенный хрип. Он резко обернулся.
Ольга стояла у самого окна, вжавшись побелевшими ладонями в подоконник с такой силой, будто пыталась продавить его насквозь. Она даже не дышала, застыв в полной неподвижности. Её взгляд был прикован к одной точке где-то в середине платформы. И в этом взгляде не было уже привычного страха — там плескался самый настоящий, парализующий волю ужас.
Дмитрий мгновенно, одним прыжком, оказался рядом. Он не стал тратить время на расспросы, просто посмотрел в ту же сторону, куда смотрела она.
Среди пёстрой, разномастной толпы пассажиров, суетливых торговок и навязчивых таксистов стояла фигура, которая казалась здесь чужеродной, как острый хирургический скальпель в корзине с дешёвыми фруктами. Высокий, широкоплечий мужчина в элегантном пальто цвета мокрого асфальта. Он стоял неподвижно, широко расставив ноги, и методично, словно сканер, водил взглядом по окнам вагонов. Во всей его позе чувствовалась та уверенная, тяжёлая, давящая сила, которую даёт только безусловная власть над окружающими. Это был не просто брошенный муж и не просто бандит с большой дороги. Так держатся только те, кто привык, что закон — это то, что они носят с собой в кобуре под мышкой, и что он всегда на их стороне. Рядом с ним, чуть поодаль, переминались с ноги на ногу двое коренастых парней в дешёвых кожаных куртках. Типичные шестёрки, гончие псы, готовые по первому щелчку пальцев сорваться с места и рвать зубами глотку указанной жертве.
Это он? — спросил Дмитрий. Это был не вопрос, а утверждение.
Павел... — одними губами, беззвучно выдохнула Ольга. — Боже, он нас нашёл. Как? Мы же билеты брали на чужой паспорт, я специально просила...
Мужчина на платформе сделал шаг вперёд, и его взгляд, цепкий и холодный, скользнул по соседнему вагону, неумолимо приближаясь к их окну. Он знал, что ищет, и был абсолютно уверен, что найдёт. Это была охота, и загонщики уже трубили в рога, загоняя дичь в ловушку.
Ольга дёрнулась — явно собираясь отдёрнуть штору, спрятаться под полку, совершить любое судорожное движение, которое с головой выдало бы её. Резкое движение, паника — это всегда сигнал для хищника. «Я здесь. Я боюсь. Приди и возьми меня».
Дмитрий мгновенно перехватил её за плечи. Схватил жёстко, властно, до боли.
Не смей дёргаться! — прорычал он ей прямо в ухо, почти беззвучно, но с такой интонацией, что любое неповиновение становилось невозможным.
Он увидит, Дима, он сейчас увидит меня, — зашептала она, и в её голосе уже явственно звенела приближающаяся истерика.
Он увидит ровно то, что я ему покажу, — отрезал Дмитрий.
Взгляд Павла был уже совсем близко. Он скользил по стёклам их вагона, цепкий, как репей, прожигающий насквозь. Ещё мгновение, и он упрётся прямо в лицо Ольги — бледное, перекошенное страхом, с широко распахнутыми от ужаса глазами.
Дмитрий действовал на одних лишь инстинктах, доставшихся ему от прошлой, почти забытой жизни. Он резко развернул Ольгу спиной к окну и с силой притянул к себе. Одной рукой он обхватил её за талию, прижимая вплотную так, что её бёдра больно ударились о его, а второй рукой грубо зарылся в волосы у неё на затылке, запрокидывая ей голову.
Это не было объятием защитника. Это была сцена из какого-то дешёвого любовного романа, разыгранная с мастерством заправского актёра. Дмитрий низко наклонился, закрывая её лицо своим плечом и профилем от возможного взгляда с платформы, и прижался губами к её виску, лихорадочно имитируя страстный, почти неприличный поцелуй.
Обними меня! — скомандовал он шёпотом, который обжёг ей кожу. — Быстро, Оля! Руки на шею, за голову. Мы любовники, понимаешь? Мы на сумасшедшем медовом месяце, нам наплевать на весь мир и на эту гребаную станцию.
Ольга застыла в его руках, как деревянная кукла. Её тело было абсолютно негнущимся, непослушным.
Живо, я сказал! — рявкнул он одними губами, ещё сильнее сжимая её талию.
Она судорожно, ломаным движением, вскинула руки и обвила его шею, уткнувшись носом куда-то в воротник его мятой рубашки. От него пахло дорогим, терпким парфюмом, табаком и ещё чем-то неуловимым — той спокойной, абсолютной уверенной силой, которой ей так отчаянно не хватало все эти последние кошмарные годы.
Дмитрий чувствовал, как бешено колотится её сердце — загнанная в угол птица отчаянно билась о прутья клетки. Он слегка покачивал её в такт своему дыханию, создавая полную иллюзию движения, интимного танца двух сплетённых тел. Краем глаза, сквозь собственные ресницы, он продолжал следить за окном.
Павел остановился точно напротив их купе. Дмитрий физически ощутил этот взгляд спиной — тяжёлый, сверлящий, полный подозрения.
Мужчина на платформе видел не свою сбежавшую жену с ребёнком. Он видел всего лишь случайную любовную парочку, которая не смогла дотерпеть до гостиницы или хотя бы до более укромного места. Мужчина в мятой, расстёгнутой рубашке, жадно тискающий женщину, чьего лица совершенно не видно за водопадом растрёпанных светлых волос.
Павел брезгливо поморщился. На его холёном лице явственно мелькнуло выражение гадливости, как от вида чего-то непристойного, выставленного напоказ. Он искал жертву, загнанного в угол зверька, а наткнулся на чужой, грубый и неприкрытый праздник плоти. Ему не было никакого дела до чужих амурных делишек.
Поезд вдруг дал протяжный, пронзительный гудок. Длинный, заунывный, словно чей-то отчаянный крик о помощи. Вагон слегка дёрнулся.
Смотри на меня, — одними губами приказал Дмитрий, не размыкая объятий. — Ни в коем случае не поворачивай голову к окну.
Он чувствовал, как крупная дрожь в теле Ольги постепенно утихает, сменяясь какой-то странной, почти болезненной слабостью. Она буквально висела на нём, вцепившись в его плечи мёртвой хваткой, как утопающий цепляется за единственный обломок мачты среди бушующего океана. И в этом отчаянном объятии была какая-то порочная, совершенно неправильная химия. Ситуация была чудовищной, смертельно опасной, но близость двух тел оказалась неожиданно одурманивающей, вышибающей из колеи.
Продолжение :