Осень в этом году выдалась на редкость капризной: сентябрь еще пытался подражать лету, разбрасывая по витринам солнечных зайчиков, но к вечеру неизменно сдавался, укутывая город в сырую, промозглую шаль тумана. Дмитрий заглушил двигатель, и в салоне автомобиля воцарилась тишина — настолько плотная, что её можно было потрогать. Дворники замерли в неестественном наклоне, словно устали бороться с мелкой противной моросью, которая с самого утра висела над проспектами, не желая превращаться в настоящий дождь.
Он продолжал сидеть, глядя на знакомый подъезд и окна третьего этажа, где тёплым абрикосовым светом горел торшер. Там находился его дом, его личная крепость, его тихая гавань, куда он так спешил, сжимая в руке хрустящий целлофан с букетом королевских лилий. Лилии пахли одуряюще сладко, их аромат перебивал даже запах кожи и бензина, въевшийся в обивку сидений. Валерия их очень любила — или, по крайней мере, всегда говорила, что любит. Сейчас, вглядываясь в этот уютный свет за шторами, Дмитрий вдруг поймал себя на странном чувстве сомнения, будто пытался вспомнить вкус изысканного блюда, которое ел много лет назад, и не мог понять, нравилось ли оно ему на самом деле.
На скамейке возле парадного, нахохлившись, сидел местный «авторитет» — рыжий кот с рваным ухом по кличке Бандит. Он презрительно щурился на морось и, заметив Дмитрия, лишь лениво дёрнул кончиком хвоста, давая понять, что визит замечен, но одобрения не вызывает. Дмитрий выбрался из машины и, проходя мимо, негромко поинтересовался:
Что, брат, тоже не пускают?
Бандит не удостоил его ответом, лишь демонстративно принялся умывать лапу, всем своим независимым видом показывая, что его проблемы, в отличие от человеческой суеты, носят временный и сугубо личный характер.
В подъезде привычно не работал лифт — старая болезнь этого дома, который застройщик когда-то с гордостью называл «элитным». Дмитрий пошёл пешком, машинально считая ступеньки: раз, два, три. Этот ритм был знаком до оскомины. На площадке второго этажа витал умопомрачительный запах жареной картошки с луком — соседка Зинаида Ивановна, как всегда, готовила так, что слюнки текли даже у сытого. Из-за её двери доносилось негромкое бормотание телевизора и вдруг — звонкий детский смех. Дмитрий улыбнулся, перешагивая через забытый на лестничной клетке пластмассовый самосвал. Кажется, к соседям привезли внука, маленького Дениску, чьи игрушки вечно парковались прямо у его двери. Жизнь здесь шла своим чередом — простая, понятная, пахнущая луком и детством.
Достав ключи, Дмитрий привычно ощутил ладонью холод металла. Звонить он не стал, решив сделать сюрприз. Сегодня был особенный день: его фирма наконец-то выиграла сложнейший тендер, к которому они с Григорием шли долгих полгода. Полгода бессонных ночей, литров кофе и бесконечного нервного напряжения. Григорий, его лучший друг, партнёр и, по сути, брат, сегодня отпросился с работы пораньше, сославшись на ужасную мигрень.
Ты давай, Дима, поезжай к жене, отмечай это дело, а я отлежусь где-нибудь в тишине, — сказал он тогда, хлопнув Дмитрия по плечу, и в его голосе Дмитрию послышалась усталость.
Замок щёлкнул мягко, почти маслянисто. Дмитрий толкнул дверь и замер на пороге. Тишина, встретившая его в прихожей, разительно отличалась от уличной. Она была не просто пустой — она казалась какой-то напряжённой, словно невидимая струна внутри квартиры натянулась до предела и готова была вот-вот лопнуть. Первое, что ударило в нос, был даже не привычный аромат Валерииных духов и не запах ужина. Это был густой, терпкий, вишнёво-древесный шлейф дорогих сигар. «Кохиба». Любимые сигары Григория. Те самые, которые Дмитрий привозил ему из каждой зарубежной командировки, потому что в городе настоящие было не достать.
Он медленно прикрыл за собой дверь, но из глубины квартиры никто не вышел его встречать. Лилии в его руке вдруг стали невыносимо тяжёлыми, словно их стебли налились свинцом. Дмитрий двинулся по коридору, стараясь ступать мягко, почти бесшумно. В прихожей, небрежно брошенные, стояли мужские туфли из рыжей итальянской кожи. Он узнал бы их из тысячи — дорогие лоферы, которые они выбирали вместе с Григорием в бутике, и тогда друг пошутил, что в такой обуви грех не ходить по головам. Рядом валялся шёлковый плащ Валерии, сброшенный, похоже, в спешке, прямо на пол, без всякой заботы о том, что ткань может помяться.
Дверь в гостиную была приоткрыта, пропуская в коридор тот самый абрикосовый свет и тихий, почти интимный звон бокалов. Дмитрий остановился в тени, не решаясь переступить порог. Ему не нужно было входить, чтобы понять, что происходит. Достаточно было просто увидеть. Они сидели на диване. Не в постели. Нет, это было бы слишком банально, слишком по-житейски грязно. Здесь всё обстояло иначе, страшнее. Валерия, его Лера, сидела, поджав под себя ноги, в его собственной рубашке, расстёгнутой на пару пуговиц больше, чем позволяли бы приличия при постороннем. В одной руке она держала бокал с коньяком, поблёскивающий в свете торшера. А другой рукой она водила пальцем по бумагам, разложенным на низком кофейном столике. Григорий расположился рядом, вольготно откинувшись на спинку дивана, и лениво пускал к потолку сизые кольца дыма. Он выглядел не как гость и не как друг семьи — он выглядел как полноправный хозяин, осматривающий свои владения.
Ты уверена, что он не кинется проверять счета раньше понедельника? — лениво протянул Григорий, и в его голосе слышалась та самая бархатная хрипотца, которая когда-то так нравилась женщинам, а теперь резанула Дмитрия по сердцу.
Валерия рассмеялась — легко, серебристо, но в этом смехе прорезались нотки, которых Дмитрий раньше никогда не замечал или упорно не хотел замечать. Нотки превосходства и холодного расчёта.
Гришенька, ну ты же прекрасно знаешь Диму, — промурлыкала она. — он у нас романтик до мозга костей. Сейчас он наверняка летает где-то в облаках, празднует нашу общую победу. Ему даже в голову не придёт, что пока он там творил, мы с тобой занимались настоящим делом.
Она грациозно потянулась и взяла со стола ручку.
Вот здесь нужно поставить подпись. Генеральная доверенность на управление всеми активами.
Звучит так официально и, главное, так прибыльно, — усмехнулся Григорий и, небрежно стряхнув пепел прямо на персидский ковёр, который Дмитрий с Валерией три часа выбирали в салоне, споря о каждом оттенке. — К утру наша фирма будет аккуратно переоформлена на офшор, а наш гениальный друг и партнёр останется при своих золотых руках и пустой голове. С тем и пришёл, с тем и уйдёт.
Дмитрий стоял, прижавшись спиной к стене, и чувствовал, как внутри разливается странное, пугающее спокойствие. Не было ни дикой ярости, ни желания ворваться и устроить скандал, разметав всё вокруг. Сердце не колотилось бешено, оно, казалось, наоборот, замедлило свой ход, перекачивая теперь не кровь, а ледяную, тягучую воду. Все фрагменты мозаики вдруг сложились в единую, чудовищно чёткую картину. Загадочные задержки Григория на работе, новые платья Валерии, которые она покупала, хотя денег, по её словам, не хватало, её внезапные девичники, на которые она уезжала с такой таинственной улыбкой... Они не просто спали вместе. Это он, наверное, смог бы когда-нибудь пережить или хотя бы понять — страсть штука тёмная и стихийная. Но они воровали. Они воровали не просто деньги — они крали его жизнь, его труд, его будущее. Методично, цинично, с улыбками, под дорогой коньяк и аромат сигар.
Валерия склонилась над бумагами, и тёмные волосы упали ей на лицо. Григорий заботливо, по-хозяйски убрал прядь ей за ухо, и в этом жесте было столько собственнической уверенности, что Дмитрия буквально передёрнуло. Он перевёл взгляд на свои руки. В левой по-прежнему были зажаты лилии — белые, непорочные и до ужаса нелепые сейчас. Затем его взгляд скользнул по коридору и остановился на углу, где стоял его старый, потёртый кожаный саквояж. «Немец», как он его называл. Набор профессиональных инструментов для точной механики, то, с чего он когда-то начинал, когда был не директором фирмы, а простым, но, как говорили, гениальным мастером. Там лежали его любимые отмычки, отвёртки с алмазным напылением, микроскопические пинцеты. Григорий всегда посмеивался над этим чемоданчиком:
Брось ты это старьё, Дима. Мы теперь серьёзные бизнесмены, а не слесари.
А Дмитрий хранил его как талисман, как молчаливое напоминание о том, что он умеет делать что-то настоящее, что-то своими руками, а не только подписывать бумаги и участвовать в совещаниях.
В голове у него прояснилось, словно кто-то мощным движением протёр запотевшее изнутри стекло. Он действовал тихо, почти автоматически. Аккуратно, стараясь не шуршать целлофаном, он положил букет на пол, прямо у порога гостиной. Белые лилии ярким пятном легли на тёмный паркет, напоминая траурный венок на могиле его брака, который, как выяснилось, давно уже сгнил изнутри. Запах цветов смешался с доносившимся из комнаты сигарным дымом, создавая приторный, тошнотворный коктейль.
Дмитрий развернулся и сделал два быстрых, но бесшумных шага к саквояжу. Его пальцы сомкнулись на потёртой кожаной ручке. Знакомая, уютная тяжесть инструментов мгновенно подействовала на нервы лучше любого успокоительного. Это было его. Единственное, что у него осталось по-настоящему своего. Его ремесло, его настоящий капитал. Золото можно украсть, банковские счета обнулить, фирму переписать на подставные лица, но мастерство, которое живёт в кончиках пальцев, в памяти рук, — это отобрать невозможно.
Он не стал хлопать дверью. Зачем? Истерики и громкие сцены — удел слабых и растерянных. Дмитрий осторожно, одним движением, открыл замок входной дверцы, вышел на лестничную клетку и так же бесшумно прикрыл её за собой. Короткий, едва слышный щелчок. Всё.
На лестнице ничего не изменилось. Всё так же витал запах жареной картошки, и сквозь соседскую дверь пробивался монотонный голос диктора вечерних новостей. Мир не рухнул, он просто неузнаваемо изменился для него самого, стал резче, чётче, безжалостнее, лишившись всех иллюзий, которые Дмитрий так старательно в себе пестовал.
Спускаясь, он столкнулся с Зинаидой Ивановной. Соседка, как всегда, в цветастом халате, выносила мусорное ведро.
Ой, Димушка, а ты чего это так поздно? Или, может, рано? — подслеповато сощурилась она. — А Валерия-то дома? Я тут пирожков с капустой напекла, хотела занести, думаю, может, ужинать будете.
Дома, Зинаида Ивановна, — совершенно ровным, спокойным голосом ответил Дмитрий, перехватывая саквояж поудобнее. — Только у неё там сейчас гости. Важное совещание, лучше не беспокоить.
А-а, ну раз совещание, — понимающе протянула старушка, с уважением кивая. — Дела, дела. Ты сам-то чего, Димушка? Бледный какой-то, на тебе лица нет. Заработался совсем?
Есть немного. Пойду воздухом подышу, проветрюсь.
Он вышел из подъезда. Дождь наконец прекратился, но влажный холодный воздух обжигал лёгкие. Бандит всё так же сидел на скамейке, но теперь уже крепко спал, уткнувшись носом в пушистый рыжий хвост. Дмитрий подошёл к машине, открыл дверь и бросил чемодан на пассажирское сиденье — туда, где ещё каких-то полчаса назад лежали цветы. Салон без букета показался ему непривычно пустым. Он сел за руль, но не стал сразу заводить двигатель. Подняв голову, он снова посмотрел на знакомые окна. В гостиной по-прежнему горел тот самый абрикосовый свет. За шторами двигались тени. Они праздновали. Пили его коньяк, мысленно делили его деньги, смеялись над его наивностью. Они были уверены, что победили, что оставили его ни с чем.
Дмитрий усмехнулся — злой, короткой усмешкой, от которой дёрнулись уголки губ, но глаза остались холодными, как стёкла. Они забрали бизнес, построенный на его идеях. Они забрали квартиру, купленную на его деньги. Но они совершили одну непростительную ошибку. Они оставили ему свободу. И его инструменты.
Он повернул ключ зажигания, и двигатель отозвался ровным, сытым, уверенным рычанием.
Что ж, Гриша, — тихо, почти шёпотом произнёс Дмитрий, глядя, как свет в окне на секунду мигнул, словно подмигивая ему на прощание. — Ты ведь хотел серьёзной игры? Ты её получишь. Только запомни, мой дорогой друг: я не бизнесмен, я механик. А механики умеют не только собирать и чинить, но и разбирать всё, что попало к ним в руки. До последнего винтика. До самой мелкой детали.
Дмитрий включил передачу и медленно выехал со двора, оставляя за спиной абрикосовый свет, густой запах предательства и свою прошлую жизнь, которая только что закончилась. Впереди была только ночная трасса, влажный, блестящий асфальт, уходящий в темноту, и чистый лист, на котором он собирался написать совсем другую историю. Историю, в которой за каждый украденный рубль, за каждую минуту лжи и за каждую разбитую надежду придётся платить по самому высокому счёту.
Город на прощание мигнул ему зелёным светофором, приглашая в новую, неизведанную жизнь. Дмитрий нажал на педаль газа, и его машина, послушно взревев, растворилась в бесконечном потоке огней, став всего лишь одной из тысяч красных точек, стремительно уносящихся в ночь.
Вокзал встретил его привычным набором запахов: мокрый асфальт, дешёвые чебуреки и щемящее чувство тревоги, которое всегда сопровождает расставание. Этот особый аромат дороги, пропитанный угольной пылью, машинным маслом и чужими надеждами, обычно действовал на Дмитрия отрезвляюще, настраивая на деловой лад. Но сегодня он казался затхлым, словно воздух в старом, давно забытом склепе. Дмитрий оставил свою машину на круглосуточной платной стоянке. Его неприметный серый Ford затерялся среди десятков таких же железных коней, брошенных хозяевами ради мерного стука колёс.
Он купил билет на первый же поезд, отправлявшийся на юг, — направление не имело ровным счётом никакого значения. Главным было движение, смена картинки за окном, потому что статика была для него сейчас смерти подобна. Стоило только замереть на месте, и мысли о Валерии с Григорием начинали разъедать сознание с такой силой, словно кислота пожирала ржавчину, превращая металл в труху.
В купе он зашёл последним, когда состав уже дёрнулся и лениво, с натужным скрипом колёс, пополз вдоль перрона, понемногу набирая ход. За стеклом тут же поплыли жёлтые размытые пятна фонарей, выхватывающие из темноты то кусок обшарпанного пакгауза, то мокрые, прижатые к земле кусты, то одинокие фигуры провожающих, которые всё махали вслед уходящему составу.
В купе отчётливо пахло дешёвым чаем, залежалой сдобой и страхом. Нюх у Дмитрия был намётан: за годы работы он привык доверять обонянию больше, чем глазам. Так пахнет зверь, которого загнали в угол и который уже не надеется вырваться, но всё ещё пытается слиться с листвой, стать невидимым.
На нижней полке, сжавшись в тугой комок и подтянув колени к самому подбородку, сидела молодая женщина. Двадцать пять, от силы двадцать шесть. Она вся напоминала натянутую до предела струну: казалось, любое неосторожное прикосновение заставит её лопнуть, больно хлестнув по руке. Светлые волосы, растрёпанные, словно она только что продиралась сквозь густой бурелом, падали на лицо, скрывая выражение глаз. Но Дмитрий успел заметить, как побелели её пальцы, мертвой хваткой вцепившиеся в ручку потёртой, видавшей виды дорожной сумки.
Рядом с женщиной, привалившись к её плечу, сидела девочка. Маленькая, худенькая, с огромными, не по-детски серьёзными глазами такого прозрачно-серого цвета, какой бывает у осеннего неба перед затяжным дождём. Ребёнок не спал, не капризничал, не просил пить или есть. Она просто молча сидела и смотрела в одну точку, на мелькающую за окном чернильную темноту. В руках девочка судорожно сжимала плюшевого зайца. Игрушка была старой, многократно стиранной, с одним намертво оторванным ухом, из которого клочьями торчала грязно-белая набивка.
Добрый вечер, — ровно, без лишних эмоций произнёс Дмитрий, забрасывая свой видавший виды саквояж на верхнюю полку.
Женщина вздрогнула так сильно, словно он ударил её хлыстом по лицу. Она резко вскинула голову, и Дмитрий наконец смог разглядеть её черты. Красивое лицо, но сейчас оно было искажено такой откровенной, животной паникой, что ему стало не по себе. Это была та особая красота, которая бывает у дорогого фарфора, — хрупкая, утончённая, но с едва заметной трещиной, грозящей расколоть чашку на части при первом же неловком касании.
Здравствуйте, — выдохнула она едва слышно, почти беззвучно. Голос у неё оказался ломким, с хрипотцой, словно она долго кричала или, наоборот, молчала несколько дней подряд. — Мы вам не помешаем?
Если только вы не собираетесь храпеть, как полковой оркестр на параде, — усмехнулся Дмитрий, усаживаясь на своё место напротив.
Шутка не достигла цели. Женщина никак не отреагировала на его слова, лишь инстинктивно, движением, полным отчаяния, прижала к себе девочку ещё крепче, словно пытаясь заслонить её от невидимой, но смертельно опасной угрозы.
Дверь купе отъехала в сторону, пропуская проводницу — монументальную даму с высокой начёсанной причёской и таким величественным взглядом, будто она была как минимум императрицей, обозревающей свои владения.
Чай, кофе, печенье. Бельё брать будете? — прогрохотала она, цепким оценивающим взглядом окинув всех троих пассажиров.
Чай, чёрный, без сахара, и бельё, — коротко ответил Дмитрий, доставая бумажник.
Женщина напротив отрицательно мотнула головой, отказываясь от всего. Дмитрий отметил это про себя. Либо она экономила каждую копейку, что было вполне вероятно, судя по её потрёпанной одежде и старой сумке, либо кусок ей сейчас просто в горло не лез от переполнявшего её страха.
Проводница удалилась, оставив на столике стакан в тяжёлом железном подстаканнике с позвякивающей ложечкой. В купе снова повисла тишина, нарушаемая только мерным ритмом колёс: та-дам, та-дам, та-дам.
Дмитрий пил горячий, обжигающий чай, глядя поверх стакана на своих случайных попутчиц. Он никогда не считал себя добрым самаритянином. Жалость в его нынешнем состоянии, когда собственная жизнь только что рассыпалась в прах, была непозволительной роскошью, которую он просто не имел права себе позволить. Но сработал профессиональный инстинкт — тот самый, который годами помогал ему находить мельчайшие неисправности в сложнейших механизмах, улавливать малейший посторонний шум в работе идеально настроенного двигателя. Сейчас этот инстинкт сигналил яркой красной лампочкой: здесь что-то не так. Здесь что-то сломано. И сломано серьёзно, может быть, даже непоправимо.
Девочка, которую мать, кажется, называла Сашей — Дмитрий уловил это имя, когда женщина, поправляя на девочке кофточку, тихо шепнула: «Сашенька, сядь ровно» — вдруг пошевелилась. Заяц выскользнул из её ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на пол, прямо к ногам Дмитрия. Женщина дёрнулась было поднять игрушку, но Дмитрий опередил её. Он наклонился и поднял плюшевого зверя за единственное уцелевшее ухо.
Боевой товарищ, — констатировал он, рассматривая торчащую из прорехи набивку. — Жизнь потрепала основательно.
Отдайте, пожалуйста, — попросила женщина, и в её голосе прозвучало столько испуга, будто он держал в руках не старую детскую игрушку, а гранату с выдернутой чекой.
Дмитрий не спешил возвращать зайца. Он вертел его в руках, профессионально ощупывая пальцами швы, оценивая масштаб повреждений.
Тут, — задумчиво произнёс он, обращаясь скорее к самому себе или к зайцу, чем к женщинам, — нужен хороший шов через край. Иначе он форму потеряет, смотреть будет не на что. А ухо лучше пришить армированной ниткой. Обычная не выдержит — нагрузка на разрыв слишком большая, дети же играют.
Саша впервые за всё это время перевела на него свой взгляд. В её огромных глазах не было ни капли детского любопытства, только какая-то недетская, взрослая, выматывающая усталость. Она смотрела на Дмитрия так, как смотрят глубокие старики, которые точно знают, что предстоящая зима будет долгой и холодной и что не все её переживут. Этот взгляд кольнул Дмитрия где-то под рёбрами, задел то место, которое он считал давно атрофировавшимся. Дети не должны так смотреть. Дети должны капризничать, требовать шоколадку, носиться по вагону, мешая пассажирам. А это маленькое существо сидело, словно живое воплощение скорби.
Он не болеет, — вдруг тихо, но на удивление твёрдо сказала девочка. — Он просто устал слушать.
Продолжение :