Мне досталась старая коробка с нитками, а ей — "сталинка" в центре. Я плакала от обиды, пока не нашла под бархатной подкладкой записку от мамы. Оказывается, быть "золушкой" иногда выгоднее, чем принцессой.
Знаете, какой привкус у обиды? Не той, минутной, когда в магазине обсчитали, а долгой, тягучей? Она горчит, как остывший кофе, и пахнет старой бумагой нотариальной конторы и сладкими духами моей сестры Лены.
Мы сидели в коридоре у нотариуса. Я в своём привычном пуховике, четвёртый сезон ношу, молния заедает, зато тёплый. И Лена, вся лёгкая, весенняя, хотя на улице мартовская слякоть.
Она листала ленту в телефоне, быстро перебирая пальцами по экрану. А я смотрела на носок сапога и уговаривала себя держаться спокойно.
— Надь, ну что ты такая мрачная? — Лена даже не повернула головы. — Мама так решила. Её право.
Право. Твёрдое слово.
Мамы не стало сорок дней назад. Последние три года она болела. И лежала она не в платном пансионате, а у меня, в нашей «двушке», где мы с мужем Витей и сыном-студентом жили и так тесно.
Я помню эти три года отчётливо. Помню расписание лекарств, бессонные ночи, когда нужно было перевернуть, поправить подушку, дать воды. Помню, как Витя, мой терпеливый Витя, перебрался спать на кухню, потому что маме нужен был покой.
Лена жила своей жизнью. Не плохой, просто другой. «Надюш, у меня отчётный период», «Надь, я больниц не переношу, сама знаешь», «Я вам переведу на карту, купите, что нужно». И переводила. Раз в несколько месяцев.
И вот оглашение завещания.
Нотариус, строгая женщина в очках, зачитала буднично:
— «Квартиру по адресу такому-то… завещаю дочери, Елене Петровне…»
Внутри всё сжалось. Мамина «трёшка». Сталинский дом, высокие потолки. Мы с Витей, грешным делом, надеялись: продадим, разменяем, сыну с ипотекой поможем, дачу достроим…
— «…А моей старшей дочери, Надежде Петровне, завещаю мою дубовую шкатулку с рукоделием и всё её содержимое».
В кабинете повисла тишина. Слышно было только, как гудит компьютер.
Лена хмыкнула.
— Шкатулку? Это ту огромную, с нитками? — Она посмотрела на меня уже без телефона, с лёгкой усмешкой.
— Надь, ну ты не бери в голову. Там пуговицы старые, может, пригодятся. Вите на пальто пришьёшь.
Я встала. Ноги казались ватными, но спину я выпрямила. Взяла документы, расписалась.
— Спасибо, Лена, — сказала я тихо. — Пуговицы — вещь нужная. В хозяйстве всё пригодится.
Лена пожала плечами:
— Не обижайся. Мне квартира нужнее, я одна, мне жить надо, устраиваться. А у тебя муж есть, ты пристроена.
Вышла я на улицу. Ветер, мокрый снег. Села в автобус, прижала сумку к себе. Было горько. Не из-за квадратных метров даже. А из-за ощущения, что мою заботу взвесили и оценили дешевле, чем Ленины редкие визиты с тортиком. Мама всегда говорила: «Леночка у нас нежная, ей помогать надо». А я, значит, двужильная.
Домой вернулась уставшая. Витя сидел на кухне, разбирал розетку.
— Ну? — спросил он, не оборачиваясь. — Как прошло?
— Никак, Вить, — я опустилась на табурет. — Лене квартира. Мне шкатулка с нитками.
Витя отложил отвёртку. Помолчал.
— Какая шкатулка? Та, дубовая?
— Она самая.
Он почесал затылок.
— Ну… Дерево там добротное. И то хлеб.
— Шутник ты, — я слабо улыбнулась. — Ладно, чай ставь. Жить дальше надо.
На следующий день поехали забирать «наследство». В маминой квартире уже пахло переменами. В коридоре стояли пакеты с вещами на выброс.
— О, приехали, — Лена вышла в домашнем костюме. — Забирайте сундук. Он мне весь дизайн портит, я ремонт планирую. Стены хочу двигать, свет менять.
Шкатулка стояла в углу. Тяжёлая, старинная, с медными уголками. Мама её берегла. Я провела ладонью по крышке.
— Лен, а альбомы с фотографиями? — спросила я.
— Да забирай всё, что хочешь, — махнула она рукой. — Книги, посуду эту громоздкую. Мне нужно место освободить.
Шкатулку Витя нёс к машине сам, кряхтел.
Дома поставили её на стол.
— Ну, открывай, — сказал муж. — Посмотрим на твоё приданое.
Крышка скрипнула. Внутри творческий беспорядок. Клубки мулине, перепутанные временем. Деревянные катушки, какие сейчас не делают. Баночка с пуговицами. Старая игольница.
— Запасов лет на десять, — оценил Витя. — Носки вязать будем.
Я начала перебирать содержимое. Обида снова кольнула. Почему так? Неужели я не заслужила справедливости? Вытащила верхний лоток. Под ним стопка выкроек из старых журналов.
— Постой, — Витя показал на дно. — Там что-то неровно лежит.
Я присмотрелась. Подкладка на дне чуть топорщилась. Подцепила бархат с краю. Там лежал сложенный листок. Тетрадный, в клеточку.
Почерк мамы.
«Надюша. Если ты это читаешь, значит, квартира у Лены. Не сердись. Лена — она человек настроения, ей нужно всё и сразу. Но удерживать она не умеет. Квартира ей для старта. А ты умеешь ценить и сохранять. Я ведь всю жизнь понемногу откладывала. Папина коллекция, помнишь, он монетами увлекался? Я не продала тогда, сохранила. На дне, справа, есть планка. Сдвинь её».
Мы с Витей переглянулись. Я нащупала деревянный выступ на дне, нажала. Раздался щелчок. Двойное дно приподнялось.
Там не было золотых слитков или бриллиантов из кино. Там лежали альбомы и несколько пластиковых коробочек. Нумизматика. Папино увлечение, о котором мы почти забыли.
И записка с описью, сделанной маминой рукой ещё несколько лет назад.
— Смотри-ка, — Витя взял одну монету в прозрачной капсуле. — Серебро. И год старый.
Он полез в интернет. Мы сидели тихо, только часы тикали.
— Надь, — голос у мужа стал серьёзным. — Это не просто мелочь. Это коллекционные вещи. Вот этот рубль… Он, конечно, не квартиру стоит, но как хорошая машина точно. А весь альбом…
Он быстро прикинул что-то на калькуляторе в телефоне.
— Если с умом продать, через аукцион, а не перекупщикам… То на расширение нам хватит. Или дачу достроим, наконец, зимнюю сделаем. И сыну на первый взнос останется.
Я смотрела на монеты. Папина память, которую мама сберегла для меня. И вдруг поняла её логику. Оставь она квартиру мне — были бы обиды, ссоры, Лена бы не поняла. Оставь она коллекцию Лене — та бы, скорее всего, отдала её за бесценок первому встречному скупщику, даже не разобравшись.
Мама разделила так, как считала безопасным. Одной — стены, другой — фундамент.
— Ну, Любовь Ивановна… — выдохнул Витя. — Удивила.
Мы никому не сказали. Зачем? Лена продала квартиру через полгода. Сказала, что старый фонд — это проблемы с трубами и соседями. Деньги вложила: купила машину, съездила отдохнуть, начала какой-то бизнес с подругой.
Мы с Витей не торопились. Оценивали, советовались, продавали частями.
Сейчас у нас на даче стройка заканчивается. Будет тёплый дом, как я хотела. Лена иногда звонит.
Бизнес у неё не пошёл, машину поменяла на попроще, деньги от квартиры разошлись. Не исчезли, нет, просто растворились в красивой жизни, ремонте и поездках.
— Везёт вам, — говорит она иногда с лёгкой грустью. — Умеете вы копить. А у меня всё сквозь пальцы.
Я не спорю.
— Да, Лен. Стараемся.
Шкатулка теперь стоит у меня на полке. Пустая от монет, но полная ниток. Я теперь тоже там кое-что прячу. Не деньги, нет. Письма, фотографии, память.
Иногда кажется, что родители видят нас глубже, чем мы сами.
И то, что выглядит как несправедливость, на деле оказывается защитой. Просто ключ от этой защиты нужно найти самому.