Меня сократили на работе со словами «дорогу молодым», а родные подняли на смех мою идею открыть пекарню. Рассказываю, как я потратила «гробовые» и заставила их забрать свои слова обратно.
— Да кому нужны твои пирожки в наш век доставок? Мам, ну смешно, честное слово. Бизнес — это для молодых, дерзких. Там воронки продаж, таргет, метрики. А у тебя что? Капуста да тесто? Иди вон, на даче клубнику сажай, пенсионерка.
Дочь Олечка откусила половину моего фирменного расстегая, запила чаем из надколотой кружки и посмотрела на меня с такой снисходительной жалостью, что у меня внутри всё оборвалось.
Мне пятьдесят пять. Три недели назад меня сократили из конторы, где я двадцать лет перекладывала бумажки и сводила дебет с кредитом. Выдали оклад за два месяца, подарили китайский сервиз и помахали ручкой. «Дорогу молодым», — сказал напоследок наш директор, Игорь Матвеевич, пряча глаза.
Я сидела на своей кухне, смотрела на выцветшую клеёнку в жёлтых подсолнухах, на мужа Витю, который молча жевал второй расстегай, уставившись в телевизор, и чувствовала, как к горлу подкатывает противный, липкий ком. Списали. В утиль. Отработанный материал.
— Оль, а я ведь серьёзно, — тихо сказала я. — У меня выходного пособия двести тысяч. И гробовые мои, ещё триста. Я точку хочу открыть. Вон, у метро ларёк пустует.
Оля поперхнулась чаем. Витя оторвался от новостей и посмотрел на меня так, будто я предложила ему слетать на Луну в тазике.
— Нин, ты белены объелась? — Витя почесал заросшую щеку. — Какой ларёк? Тебя там бандиты сожрут, СЭС оштрафует, а налоговая разденет. Сиди дома, борщи вари. Пенсия капает, я работаю, проживём.
Знаете, если бы они меня тогда поддержали, может, я бы и сдулась при первых трудностях. Но их вот это снисходительное «сиди дома, бабка» сработало как красная тряпка. У меня аж руки затряслись, то ли от обиды, то ли от злости.
— А вот и не сяду! — рявкнула я, грохнув кулаком по столу так, что китайский сервиз, гордо выставленный на полку, жалобно звякнул. — Завтра же пойду и сниму этот ларёк!
Оля только глаза закатила.
— Мам, статистика говорит, что девяносто процентов стартапов закрываются в первый год. А твой... пирожковый стартап не доживёт и до осени. Деньги только на ветер выкинешь. А, ладно, делай что хочешь. Только потом не жалуйся.
На следующий день я стояла перед ржавым железным киоском у станции метро «Пролетарская». Раньше тут чинили обувь. Воняло клеем, старой кожей и какой-то безысходностью. Хозяин, ушлый мужичок в спортивном костюме, заломил за аренду пятьдесят тысяч.
— Бери, мать, место проходное! — скалил он золотые зубы. — Тут студенты бегают, работяги.
Я отдала деньги. Взяла ключи. Зашла внутрь, закрыла дверь и... разрыдалась. Грязища неимоверная, стены обшарпанные, проводка висит соплями. Куда я влезла? На старости лет, с гипертонией и больными коленями!
Но отступать было некуда.
Две недели мы с Витей драили этот киоск. Муж ругался матом, плевался, обещал со мной развестись, но стены покрасил, линолеум постелил и даже вытяжку починил. Я купила подержанную конвекционную печь, два холодильника и тестомес. Денег осталось ровно на закупку муки, мяса, капусты и яиц.
В ночь перед открытием я не спала. Стояла на своей домашней кухне и месила тесто. Руки ныли, спина отваливалась. К пяти утра напекла три коробки: с мясом, с капустой, сладкие плюшки и сосиски в тесте.
В семь утра я открыла окошко своего ларька. Повесила картонку, на которой маркером от руки написала: «Домашние пирожки. Как у мамы».
Люди бежали мимо. Серые, сонные, злые. Никто не смотрел в мою сторону. Час, два, три. Пирожки остывали. Моя уверенность таяла вместе с ними. К обеду я продала одну сосиску в тесте местному дворнику.
Внутри похолодело. Неужели Оля была права? Кому я нужна со своими булками?
Часа в четыре к ларьку подошёл здоровенный парень в куртке строителя. Лицо грязное, уставшее.
— Мать, есть чё пожрать нормальное? А то от этой шаурмы уже изжога.
— Пирожки с мясом, — севшим голосом сказала я. — Говядина со свининой, лучок, перчик. Сама крутила фарш. Бери, сынок. Ещё тёплые.
Он взял два. Отошёл в сторону, откусил. Замер. Посмотрел на надкусанный пирожок, потом на меня. Вернулся.
— Дай ещё пять. И с капустой давай. Мужикам отнесу. У тебя там реально мясо, а не соя.
В тот вечер я продала всё. До последней крошки. Домой приползла на карачках, рухнула на диван прямо в пальто и вырубилась.
Так началась моя каторга.
Я вставала в три ночи. Месила, пекла, паковала. В шесть утра Витя отвозил меня на точку. Я стояла на ногах по четырнадцать часов. От муки чесались руки, от горячего воздуха сохло лицо, ноги к вечеру отекали так, что я не могла влезть в свои растоптанные кроссовки. Пришлось купить мужские резиновые шлёпанцы на два размера больше.
Через месяц ко мне стали выстраиваться очереди. Оказалось, людям не нужны никакие «воронки продаж» и модные круассаны. Им нужна нормальная, понятная еда. Чтобы капуста хрустела, а мяса было много.
Витя, видя, что я приношу домой живые деньги, перестал бурчать. Сначала он просто возил меня, потом начал чистить картошку, а через два месяца уволился со своего завода, где ему задерживали зарплату, и стал моим курьером-поставщиком.
— Эх, Нинка, — кряхтел он, таская мешки с мукой. — Нанялся к жене в батраки. Кто б сказал — в морду бы дал.
А я только смеялась, хотя сил не было даже улыбаться.
К зиме я поняла, что в ларьке мы больше не помещаемся. Я сняла помещение на соседней улице — бывшую парикмахерскую. Наняла двух женщин, таких же, как я — за пятьдесят, которых никуда не брали на работу. Галя и Света. Мы поставили там нормальные печи, витрину, пару столиков. Назвали просто: «Нинина пекарня».
Оля, дочь моя, к тому времени в гости заходить перестала. Звонила редко, всё про какие-то свои стартапы рассказывала, инвесторов искала. Спрашивала сухо: «Ну как там твои булки?» Я отвечала: «Пекутся, доча, пекутся».
Прошёл год.
Я сидела в подсобке своей третьей точки. Да, третьей. Мы открыли ещё одну возле института и одну в спальном районе. Я уже сама у печи не стояла — только следила за рецептурой и бумажки вела. Мой бухгалтерский опыт ох как пригодился! Налоги, проверки, накладные — щёлкала как орешки.
Дверь в подсобку приоткрылась, заглянула Галя: — Нина Васильевна, там мужик какой-то скандалит. Требует хозяйку. Говорит, корпоративный заказ хочет сделать, а девки на кассе тупят.
Я со вздохом отложила калькулятор, поправила белый фартук и вышла в зал.
У витрины стоял грузный мужчина в дорогом пальто. Знакомый затылок, лысина, красная шея. Он повернулся, и я замерла.
Игорь Матвеевич. Мой бывший директор. Тот самый, который сократил меня, сказав про «дорогу молодым».
Он меня не узнал. Конечно, где уж там! Я скинула пятнадцать килограммов от беготни, постриглась коротко, да и смотрела теперь не снизу вверх, как затюканный бухгалтер, а прямо.
— Здравствуйте, — басом начал он. — Мне ваш телефон дали в префектуре. Говорят, лучшие пироги в районе. У нас тут юбилей компании надвигается, надо накормить двести человек. Фуршет, понимаете? Но чтобы по-домашнему. Сможете триста мясных, триста с рыбой и сладкого напечь?
Я смотрела на него. Вспомнила китайский сервиз и свои слёзы в туалете после увольнения.
— Сможем, Игорь Матвеевич, — спокойно ответила я.
Он вздрогнул. Прищурился. Лицо его вытянулось, челюсть слегка отвисла.
— Нина... Нина Васильевна? Бухгалтерия?
— Она самая, — я улыбнулась. Широко, искренне. Никакой злорадности не было, только какая-то щемящая радость. — Дорогу молодым уступила, вот, решила на обочине пирожками поторговать.
Он покраснел так, что стал сливаться со своим бордовым галстуком. Закашлялся.
— Да я... Да мы... Нина Васильевна, кто ж знал... Вы хозяйка тут?
— Я. Заказ оформлять будем? По предоплате, сто процентов. Сами понимаете, бизнес.
Он кивнул, торопливо доставая карточку.
А вечером того же дня ко мне домой пришла Оля. Без звонка. Прошла на кухню, села на ту самую табуретку, стянула с головы модную шапку. Вид у неё был помятый, круги под глазами чёрные.
Мы с Витей как раз чай пили с остатками творожного кольца.
Она долго молчала, ковыряя ногтем ту самую клеёнку с подсолнухах.
— Мам... — голос у неё дрогнул. — У нас инвестор слился. Стартап закрываем. Долги остались. Я... я не знаю, что делать. Меня никуда не берут, везде сокращения.
Я отставила кружку. Посмотрела на её тонкие пальцы с облезшим маникюром. Вспомнила её слова про «иди на дачу, пенсионерка». Могла бы припомнить. Могла бы ткнуть носом.
Но я же мать.
— Значит так, — вздохнула я, пододвигая к ней тарелку с выпечкой. — Завтра к восьми утра поедешь на точку к институту. Там Галя покажет, как кассовый аппарат работает. Воронки продаж мне твои не нужны, а вот с терминалом разбираться надо быстро. Платить буду как всем — оклад плюс процент. Долги отдашь. А там посмотрим.
Оля подняла на меня глаза, полные слёз. Схватила кусок творожного кольца, откусила и вдруг разрыдалась в голос, размазывая по щекам сахарную пудру и тушь.
Я обняла её за вздрагивающие плечи. Витя тактично уткнулся в телевизор, но я видела, как он тайком утирает нос рукавом байковой рубашки.
В пятьдесят пять жизнь не заканчивается, девочки. Она просто скидывает с вас всё лишнее, даёт в руки скалку и говорит: «Ну, давай, покажи, из какого теста ты сделана». И поверьте, наше, советское тесто — оно самое крепкое. Не скиснет.
СЛОВА АВТОРА:
Вот такая история, дорогие читатели. Согласитесь, часто именно злость и обида дают нам иногда тот самый пинок, которого так не хватает в спокойной жизни.
А как вы считаете: правильно ли Нина поступила, что взяла дочь на работу после всех ее насмешек, или надо было дать ей самой расхлебывать свои проблемы?
На этом история не заканчивается. Впереди — новые встречи, новые судьбы и новые темы для разговора по душам. Ставьте «Нравится», если было интересно, и подписывайтесь на канал.