Василиса спешила домой, почти бежала от остановки, прижимая к себе сумку и, то и дело поглядывая на часы. Казалось, стрелки сегодня двигались быстрее, чем обычно, словно нарочно подгоняя и одновременно насмехаясь над ней.
На работе пришлось задержаться. Сегодня закрывали отчётный период, и бухгалтерия с самого утра гудела, как потревоженный улей. Каждый боялся поставить подпись не там, каждый перекладывал ответственность на другого, а начальница, будто назло, решила перепроверить всё лично — цифру за цифрой, строчку за строчкой. Василиса к концу дня чувствовала себя выжатой до последней капли: глаза щипало от экрана монитора – шутка ли, весь день не отойти от компьютера, в висках неприятно ныло, а плечи словно налились свинцом, но сильнее всего давила мысль о том, что она не успевает приготовить ужин.
По дороге она перебирала в уме возможные варианты. Хотелось, чтобы получилось и полезно, и вкусно, и обязательно быстро, чтобы успеть к возвращению мужа. Обычно кухня была для неё чем-то вроде релакса: она любила неспешно готовить, пробовать, добавлять щепотку того или этого, могла спокойно простоять у плиты час, а то и больше, но сегодня на это не было времени.
К полуфабрикатам они не привыкли. Ни пельмени из пакета, ни котлеты с надписью «по-домашнему», которые у всех производителей почему-то имели одинаковый вкус, у них в холодильнике не приживались. Готовую еду из кулинарий Василиса и вовсе обходила стороной. Мама ещё в детстве отбила у неё всякое желание покупать подобное. Она когда-то работала в кулинарии при сетевых магазинах и вечерами в таких подробностях рассказывала, из чего и как там готовят, что аппетит пропадал надолго. После этих историй Василиса усвоила простую истину: если хочешь быть здоровым — готовь сам. А уж с Колей, у которого желудок был слабым и реагировал на любую ерунду, рисковать и подавно нельзя было.
Вспомнив, что в морозилке остался фарш, который она сама перекручивала в выходные, Василиса даже немного приободрилась. Мысль выстроилась чётким, спасительным планом: быстро разморозит, слепит паровые котлеты, поставит вариться гречку, нарежет лёгкий овощной салат — и всё, ужин готов. Не изыск, конечно, но зато сытно и полезно. На душе стало чуточку легче. Если всё пойдёт как задумала, она вполне успеет до возвращения мужа.
Но стоило ей подойти к двери квартиры, как это хрупкое, вымученное спокойствие рассыпалось в одно мгновение. Прямо у порога, словно поджидала её специально, стояла Олеся Игоревна. Каменное лицо, сжатые губы, тяжёлый, недобрый взгляд. Свекровь смотрела на неё будто судья, выносящий приговор, и, не дав невестке толком ни поздороваться, ни перевести дыхание, сразу начала высказывать всё, что накопилось:
— Уже дома должна быть, — резко сказала она. — Мужу ужин готовить надо, а ты где шляешься? Пользуешься тем, что Коля поздно возвращается, и развлекаешься, значит.
Василиса почувствовала, как внутри что-то больно кольнуло. Усталость навалилась ещё сильнее, тяжёлым грузом. Ей хотелось всего лишь зайти домой, снять куртку, разуться, вымыть руки и молча заняться делом, но снова приходилось оправдываться, словно она школьница, а не взрослая женщина.
— Олеся Игоревна, у нас сейчас на работе завал, отчётный период закрываем… Я правда не могла уйти раньше…
— Не стоит оправдываться, — перебила свекровь, даже не дав договорить. Голос её стал ещё жёстче. — Оправдывается тот, кто виноват. Я всё вижу и всё понимаю. Думаешь, я не знаю, почему ты задерживаешься? Давно догадалась, кто есть на самом деле. Я сыну всё расскажу. Пусть он обратит внимание, какая у него женушка.
Слова повисли в воздухе, тяжёлые, колючие, обидные. Василиса стояла у двери с сумкой в руках и чувствовала, как внутри поднимается усталое, глухое отчаяние от бесконечной необходимости доказывать, объяснять и оправдываться. Свекровь демонстративно отвернулась и, не дожидаясь приглашения, вошла в квартиру. Даже разуваться не стала — сразу направилась на кухню. Василиса, сдерживая раздражение, которое неприятно жгло под рёбрами, молча пошла вслед за ней. Она уже знала этот сценарий до мелочей, до интонаций, до пауз. Сейчас начнётся.
Олеся Игоревна открыла одну кастрюлю, вторую, заглянула в холодильник, пошарила взглядом по полкам и покачала головой с таким выражением, словно только что получила окончательное подтверждение своей правоты.
— Шаром покати, — с укором произнесла она, не повышая голоса, но вкладывая в эти два слова максимум осуждения. — Дома пусто, а она гуляет в своё удовольствие. Никакой заботы о муже.
Василиса сжала губы так, что они побелели. Ответ вертелся на языке, но она проглотила его вместе с обидой. Возражать было бесполезно — она знала это слишком хорошо. Любое слово, любое объяснение здесь работало против неё. Чем больше оправдываешься, тем сильнее тебя прижимают к стене.
Она молча вымыла руки и достала из морозилки пакет с фаршем. Микроволновка загудела, наполняя кухню ровным, монотонным шумом. Василиса стояла у стола, спиной чувствуя тяжёлый, оценивающий взгляд. Олеся Игоревна прислонилась к дверному косяку и не собиралась уходить, явно наслаждаясь своей ролью обвинителя.
— В наше время, — продолжала она, качая головой, — женщины дома сидели. Муж с работы — а ужин на столе. Всё тёплое, свежее. А сейчас что? Семья на втором месте. А потом удивляются, что мужья налево смотрят.
Василиса молчала. Она достала миску, переложила туда фарш, посолила, мелко нарезала лук. Движения были выверенными, почти автоматическими — она делала это сотни раз. Сейчас это было её спасением: пока заняты руки, можно не дать сорваться словам.
Свекровь подождала реакции, не дождалась, недовольно фыркнула и ушла в комнату. Оттуда, впрочем, почти сразу донеслось её бормотание — негромкое, но рассчитанное на то, чтобы Василиса всё слышала. Про неблагодарность, про то, что она, мать, ночей не спала, сына растила, здоровье на него положила, а теперь вот… теперь её труд ни во что не ставят.
Василиса слепила котлеты, выложила их в пароварку, поставила вариться гречку, принялась нарезать помидоры и огурцы для салата.
Она старалась не думать о словах Олеси Игоревны, но они сами лезли в голову. «Гуляет», «развлекается», «делает из сына благородного оленя». Смешно и горько одновременно. Если бы свекровь хоть раз побывала у неё на работе, посидела бы рядом за компьютером, посмотрела на эти бесконечные таблицы, отчёты, нервные звонки, она бы, может, задумалась. Но задумываться Олеся Игоревна не любила: проще было обвинять.
Из комнаты снова послышался её голос — уже громче и увереннее:
— Я так это не оставлю. Не позволю, чтобы из моего сына делали посмешище. Рога ему наставляют, а он и не догадывается.
У Василисы внутри всё кипело, нож то и дело срывался, царапая доску. Слова свекрови, брошенные будто между прочим, на самом деле били точно в цель — по нервам, по терпению, по накопившейся за день усталости.
И ведь самое обидное было в другом. Олеся Игоревна сама никогда ангелом не была — Василиса это прекрасно знала. Коля рассказывал. Развелась она с его отцом, когда Коле было всего три года. Развелась, и почти сразу вышла замуж за другого. С тем прожила пару лет, а потом встретила «любовь всей жизни» и ушла к нему, даже не удосужившись сначала поставить точку в прежнем браке. Коля говорил, что в детстве привык к коробкам и чемоданам. Что ни год — то новый переезд. То к одному маминому мужу, то к другому. Чужие квартиры, новые правила, новые «дяди», которые сначала появлялись, а потом исчезали. И каждый раз Олеся Игоревна с одинаковым восторгом объявляла:
— Ну вот теперь-то мы заживём!
Когда Коле исполнилось лет пятнадцать, в их жизни случился очередной «поворот судьбы», как любила выражаться Олеся Игоревна. Они переехали в большую, богатую квартиру — такую, какие раньше Коля видел разве что в кино. Высокие потолки, лепнина, роскошная мебель. В этих комнатах было слишком много пространства и слишком мало уюта.
Новый мамин муж сразу не понравился Коле. Он называл его про себя «дедушкой». Сколько тому было лет, Коля не знал и не хотел знать — казалось, что слишком уж много. Лицо морщинистое, спина сгорбленная, редкие седые волосы, клюка, без которой он почти не передвигался, и вечный, надсадный кашель, раздававшийся по утрам и вечерам. Коля невольно морщился, слыша этот кашель. Зато мама рядом с ним будто преображалась. Она порхала вокруг нового мужа, как мотылёк, улыбалась, смеялась громче обычного, называла его ласково, до приторности. В её голосе звучали такие интонации, каких Коля раньше от неё не слышал. Словно перед ней был не пожилой мужчина с тростью, а настоящий принц из сказки — благородный, сильный, надёжный.
Однажды, возвращаясь из школы, Коля увидел сцену, которая врезалась в память навсегда. Он шёл привычным маршрутом, уже мысленно думая о домашних заданиях, когда заметил маму. Она выходила из чужой машины. За рулём сидел молодой мужчина. Коля даже не успел как следует разглядеть его лицо, мама наклонилась к открытому окну и сказала тихо, но отчётливо:
— Завтра на том же месте.
Коля замер на мгновение, а потом просто прошёл мимо, делая вид, что ничего не заметил. Он тогда не задал ни одного вопроса. Не потому, что не понял — понял он всё слишком хорошо. Просто в их семье было принято молчать о том, о чём неудобно говорить.
А потом «Принц» умер. Внезапно и быстро. Олеся Игоревна ходила по дому с отсутствующим лицом, но Коля почти сразу понял: это было не горе. Это было что-то другое. Она словно светилась изнутри. Трогала мебель, проводила ладонями по лакированным подлокотникам кресел, поглаживала резные столики, останавливалась посреди комнаты и с восторгом говорила:
— Теперь всё это наше. Я богатая наследница. Ты представляешь?
Она повторяла это снова и снова, смакуя каждое слово, словно пробовала его на вкус. О скорби не было и речи.
И уже через пару месяцев в этой самой квартире поселился тот самый молодой человек из машины. На вид он был ненамного старше Николая — высокий, подтянутый, самоуверенный. Совсем юнец. Теперь мама угождала ему с тем же рвением, с каким ещё недавно угождала «принцу». Готовила его любимые блюда, смеялась над его шутками, ловила каждое слово, подстраивалась под его настроение.
А Николай, как всегда, принимал всё спокойно. Он давно привык, что мама всегда права. Мама знает, как лучше. Мама заботится о будущем сына — по крайней мере, так она ему внушала.
— Когда-нибудь ты ведь всё это унаследуешь, — убеждала она его, поглаживая по плечу. — Квартиру, дачу, акции. Я же не вечная. Всё ради тебя, сынок.
И Коля верил. Потому что верить матери было проще, чем задавать вопросы. А как там у неё на личном фронте — его это, по её же словам, не касалось.
Только вот юнец оказался не промах. Очень даже не промах. Он быстро освоился, стал хозяйничать, распоряжаться, улыбаться уже без прежней мягкости. И вскоре Колю с матерью просто выселили из квартиры. Почти сразу после того, как Олеся Игоревна вступила в наследство. Как именно так получилось, она потом и сама толком объяснить не могла, или не хотела. Каким-то образом всё имущество оказалось переписано на её «бойфренда». Хорошо ещё, что с акциями вышла заминка. Там возникла какая-то проволочка, и оформить их она не успела. Позже продала, и на вырученные деньги смогла купить небольшую квартиру на окраине и кое-что отложить на депозит. Но сыну продолжала говорить одно и то же:
— Я всё сделаю, чтобы ты был счастлив. Кроме матери ты никому не будешь нужен никогда. Только я о тебе и думаю.
И вот теперь эта самая «святая женщина» сидела в квартире Василисы. В квартире, которая досталась ей по наследству от любимой бабушки ещё до свадьбы. Сидела, развалившись на диване, будто у себя дома, и обвиняла невестку едва ли не во всех смертных грехах. Как вообще можно быть такой циничной?
Василиса едва держала себя в руках. Внутри всё клокотало, словно кастрюля, забытая на плите. Хотелось высказать ей всё — про ложь, про двойные стандарты, про её «правильную» жизнь и вечные нравоучения. Хотелось сказать вслух то, о чём она думала уже давно. Но Василиса не привыкла ссориться. Она всегда старалась сглаживать углы, искать компромисс, сохранять мир хотя бы внешне. Да и наживать себе врага в лице матери мужа совсем не хотелось. Коля любил и уважал мать — по-своему, как умел. И Василиса это понимала, как бы ни было тяжело.
Василиса невольно поймала себя на том, что вспоминает их первую встречу. Тогда Олеся Игоревна произвела на неё по-настоящему приятное впечатление. Всё в ней казалось правильным и гармоничным: аккуратная, со вкусом подобранная одежда, сдержанные жесты, ровная осанка. Она держалась спокойно и уверенно, без суеты, без лишних движений. Говорила негромко, подбирая слова, не позволяя себе резких выражений. Смотрела внимательно, но доброжелательно, словно старалась сразу расположить к себе.
В тот вечер Василиса ещё подумала: повезло. Повезло с будущей свекровью, редкость в наше время. Она даже внутренне расслабилась, решив, что никаких войн за территорию, никаких тайных уколов и тяжёлых взглядов не будет. Как же она тогда ошибалась.
Когда разговор зашёл о жилье, всё изменилось почти незаметно. Олеся Игоревна задала несколько уточняющих вопросов — спокойно, будто между делом. Где живут родители Василисы, где и с кем сама она живет. Узнав, что у невесты сына есть квартира, а родители её — в другом, далёком городе, она даже не попыталась скрыть радость. Глаза загорелись, губы тронула удовлетворённая улыбка.
— Отлично! — сказала она тогда. — Значит, крыша над головой есть, в семью никто вмешиваться не будет. Я спокойна за своего сына.
Василиса тогда кивнула и улыбнулась в ответ. Только гораздо позже она поняла, что под словом «никто» Олеся Игоревна имела в виду исключительно её родителей. Себя же она с самого начала мысленно вписала в их семью как фигуру постоянную, обязательную и незаменимую.
С тех пор свекровь стала частой гостьей. Слишком частой. Она могла прийти без предупреждения, будто это было в порядке вещей. Могла задержаться на несколько часов, а то и до вечера, устраиваясь с видом хозяйки. Любила поучать, раздавать советы, о которых её никто не просил. То посуда, по её мнению, стояла не так, то шторы были «совершенно неподходящие». То Коля, на её взгляд, слишком похудел, то наоборот, поправился — и, конечно же, виновата в этом была Василиса. Всегда Василиса.
И вот теперь Олеся Игоревна обвиняла её в том, чего не могло быть даже в самом страшном, унизительном сне.
Василиса выросла в хорошей семье. Родители жили душа в душу. В доме всегда было тепло и спокойно, даже в трудные времена. Она с детства знала, что такое уважение, доверие и забота — не на словах, а на деле.
Когда она приехала в этот город учиться, жила у бабушки. Та стала для неё всем сразу — и опорой, и защитой, и тихим островком стабильности. Бабушка была мудрой и бесконечно любящей. А когда слегла, не раздумывая оформила квартиру на внучку.
После учёбы Василиса осталась с бабулей. Ухаживала за ней, была рядом все свободное время. А потом бабушки не стало. С Колей они на тот момент встречались больше года. Он был надёжным, внимательным, заботливым. После похорон бабушки, они вместе решили, что поженятся и будут жить здесь, в этой квартире. Всё было просто и честно, без скрытых условий и расчётов. Василиса никогда даже мысли не допускала, что может обмануть мужа, или хотя бы посмотреть на другого мужчину. Именно поэтому слова свекрови так выбили её из колеи. Было обидно до слёз.
А Олеся Игоревна тем временем продолжала, не снижая напора, словно почувствовав слабину:
— Я не позволю сыну жить с такой никчёмной! — её голос становился всё громче, резче. — Как только докажу, что ты обманываешь Колю, сразу в суд пойдём! За моральное унижение придётся делиться квартирой!
И тут Василиса не выдержала. Она оставила салат недорезанным и поспешила в комнату, чтобы не передумать.
— Олеся Игоревна, — обратилась она, сдерживая обиду, — я еще раз повторяю, что задержалась на работе, и позвольте вас заверить, что я никогда бы не смогла изменить своему мужу, а если даже! Если бы вдруг я и встретила другого, то сначала рассказала бы об этом Коле и получила развод, но не стала бы обманывать его и гулять с кем-то за его спиной. Это ниже моего достоинства, поэтому прошу вас прекратить такое говорить и даже думать обо мне подобное.
— Что, на вору шапка горит? — Рассмеялась в голос Олеся Игоревна, — так я и знала, корчишь из себя овечку, а у самой на лбу буквально все написано!
И тут Василиса сорвалась.
— Не надо по себе других судить, Олеся Игоревна! — Пришлось даже повысить голос от такого нахального обвинения.
В это время в комнату вошел Николай, Василиса даже не услышала, как он пришел, и вздрогнула от неожиданности.
— Немедленно извинись перед мамой! — Сказал он недовольно.
— Не буду, – сказала уверенно Василиса, — ты, видимо, не слышал, в чем она обвинила меня.
— В чем бы она тебя ни обвинила, ты не имеешь права так с ней разговаривать! — он подошел ближе и смотрел с таким гневом, что стало не по себе, — это моя мама и она всегда будет на первом месте!
Василиса замерла, будто услышала приговор своей семье, которую хотела видеть счастливой и доброй.
— Ну что ж, – сказала, едва сдерживая слезы, — раз так, то я не возражаю. Пусть для тебя мама остается на первом месте, но для меня она с этой минуты никто, после всего, что я услышала в свой адрес.
— Да как ты смеешь?! — Вскочила Олеся Игоревна и повернулась к сыну, — Коля, собирай немедленно вещи, ты больше не останешься с этой…
Она брезгливо фыркнула и поспешила к шкафу вытаскивать от туда вещи сына. Взгляд Николая метался, было видно, что он сам не ожидал такого поворота, но спустя минуту подчинился маме.
Когда они ушли с обещаниями Олеси Игоревны встретиться в суде, где Василиса «за всё ответит материально», она закрыла дверь на все замки и позвонила родителям, сообщив, что скоро будет дома, как только решит вопрос с продажей квартиры. Василиса понимала – здесь она не останется. Продаст квартиру, купит в родном городе жилье и будет сдавать его в аренду, а сама вернётся в отчий дом. О своей личной жизни даже думать не хотелось – может быть, когда-нибудь, но это не случится скоро, имея такой горький опыт, теперь она будет очень и очень избирательна в этом вопросе.
Рекомендую к прочтению:
И еще интересная история:
Благодарю за прочтение и добрые комментарии! 💖