Звонок раздался в четверг, когда я доедала остывшую овсянку, стоя у раковины. Одной рукой держала ложку, другой – телефон с рабочей почтой. Тёма канючил что-то про мультики из детской, Алиса орала, что он взял её фломастеры. Обычное утро. Обычный ад.
Номер был незнакомый, московский. Я чуть не сбросила – мало ли, реклама, спам. Но что-то заставило ответить.
– Марина Сергеевна? Это Виктория из HR-отдела «Стратегии». Мы получили ваше резюме.
Я замерла. Его я отправляла три месяца назад, когда ещё верила, что смогу вернуться к нормальной работе. Агентство «Стратегия» – одно из лучших в Москве, маркетинг и брендинг, крупные заказчики. Я даже не надеялась на ответ.
– Да, слушаю.
– У нас открылась позиция руководителя проекта. Ваш опыт нам подходит. Готовы встретиться?
Из детской донёсся грохот. Потом – рёв Тёмы. Я зажмурилась.
– Да. Конечно. Когда?
Собеседование назначили на понедельник. Я прошла его как во сне – впервые за несколько лет надела пиджак, накрасилась не «чтобы не пугать зеркало», а по-настоящему. В офисе пахло кофе и амбициями. Люди ходили быстро, говорили чётко. Никто не ныл про мультики.
Через неделю позвонили снова.
– Марина, мы хотим сделать вам предложение.
Зарплата – в три раза больше, чем сейчас на фрилансе, которым я перебивалась. Интересные проекты. Команда профессионалов. Но было условие.
– Первые два месяца – адаптация. Офис, встречи с клиентами. И командировки – у нас много региональных проектов. Сможете?
Я посмотрела на Тёму, который сосредоточенно ковырял пластилин на ковре. На Алису, которая делала уроки, лёжа на полу вверх ногами.
– Да, – сказала я. – Смогу.
И только потом подумала: как?
***
Лето. Июнь. Школа закрылась, сад – тоже, там как назло ремонт. Олег, бывший муж, отец детей, человек, который обещал быть рядом «что бы ни случилось», на мой звонок ответил раздражённым голосом:
– Мариш, ну какие дети на всё лето? У меня работа. И Настя беременна, ей нельзя волноваться.
Настя. Двадцать семь лет, ноги от ушей, познакомились в его спортзале. Я до сих пор не понимала, как он нашёл время на спортзал, если мне три года говорил, что задерживается на совещаниях.
– Олег, это твои дети. Два месяца.
– Я могу брать на выходные. Иногда.
– Иногда?
– Ну, через выходные. Когда смогу.
Я нажала отбой и набрала маме.
Мама подняла трубку с третьего гудка.
– Ты в своём уме? – её голос был привычно недовольным. – Какая работа? У тебя дети!
– Мам, поэтому я и звоню. Может, ты приедешь? На лето?
– Марина, мне шестьдесят два года. У меня давление. И огород. Я в твои годы без всякой помощи...
– Я знаю, мам. Ты справлялась.
– Вот и ты справишься.
Она положила трубку первой.
Я сидела на кухне и смотрела в стену. За стеной Тёма и Алиса ссорились из-за пульта от телевизора. Часы показывали девять утра. До вечера – целая вечность. До выхода на работу – неделя. До полного краха – столько же.
***
Иру я знала ещё со школы. Мы не были близкими подругами – так, пересекались иногда, поздравляли друг друга с днём рождения в соцсетях. Но именно Ира вспомнилась мне, когда я в отчаянии листала список контактов. В прошлом году она выкладывала пост с благодарностью какой-то няне, которая «спасла её лето». Я тогда пролистала, не вчитываясь. Теперь – судорожно искала.
– Вера Ивановна? – Ира задумалась. – Да, помню. Странная женщина, честно скажу. Строгая, немногословная. Из тех, кто детям планшет не даст, пока те тарелку не вымоют. Но...
– Но?
– Но мои её обожали. До сих пор вспоминают. И главное – я в то лето впервые за три года выспалась. Ни разу не проснулась от «мама, он меня бьёт» в пять утра.
– Она ещё работает?
– Не знаю. Могу дать номер. Только, Марин... не отказывайся сразу. Даже если покажется, что это не твоё.
Тогда я не поняла, что она имела в виду. Поняла позже.
***
Голос в трубке был низким, спокойным. Никаких «алло, кто это, что вам нужно». Просто:
– Слушаю.
– Здравствуйте. Меня зовут Марина. Ваш номер дала Ирина Ковалёва, вы у неё работали в прошлом году...
– Помню Ирину. Двое мальчиков, младший с аллергией на молоко.
– Да! Вернее – я не знаю про молоко, но... Мне нужна помощь. На лето. Со следующей недели по август. Двое детей – дочь восемь лет, сын пять.
Пауза.
– Причина?
– Что?
– Почему не можете сами?
Я опешила. Какой-то странный вопрос для няни. Обычно всех интересуют часы, оплата, выходные.
– Я... мне предложили работу. Хорошую. С командировками. Нужно выходить в офис, а дети...
– Отец?
– Бывший муж. Он... занят.
– Бабушки?
– Далеко. И... не хотят.
Снова пауза. Я слышала на том конце какой-то шум – то ли телевизор, то ли радио.
– Давно одна с детьми?
– Год. С прошлого лета. Муж ушел к другой.
– Работали до этого?
– Да. Маркетолог. Потом ушла в декрет, потом – стала брать подработку, но денег не хватает...
Я осеклась. Зачем я это всё рассказываю? Она спросила простой вопрос, а я вывалила биографию.
– Адрес?
– Что?
– Адрес. Приеду посмотрю. Завтра, в одиннадцать. Удобно?
– Да... да, конечно.
Она продиктовала, что записать, и повесила трубку.
Я посмотрела на телефон. Разговор занял три минуты. Я не узнала ни её возраста, ни опыта, ни условий работы. Но почему-то почувствовала – это не обычная няня. Совсем не обычная.
Она пришла ровно в одиннадцать. Я смотрела в окно и видела, как она идёт к подъезду – невысокая, крепкая, в простом сером плаще. Седые волосы коротко стрижены. Походка – уверенная, ровная, как у человека, который знает, куда идёт.
Открыла дверь. Она стояла на пороге, смотрела на меня спокойно, без улыбки.
– Здравствуйте. Я Вера Ивановна. Можно войти?
Я посторонилась. Она вошла, огляделась – не торопясь, внимательно. Коридор, вешалка, детские куртки на крючках. Пол – не мытый со вчера, я не успела. Обувь – свалена кучей.
Она ничего не сказала. Прошла в комнату.
Тёма сидел на диване, смотрел мультики. Алиса была в своей комнате, с телефоном. Увидев чужую женщину, Тёма напрягся:
– Мама, это кто?
– Это... – я замялась.
– Вера Ивановна, – сказала она сама. – А ты?
– Тёма. Мне пять.
– Вижу, что пять. Почему смотришь телевизор в одиннадцать утра?
Тёма растерялся. Посмотрел на меня, ища поддержки. Я молчала.
– Потому что мама разрешила?
– А на улице был?
– Нет ещё...
– Почему?
– Ну... мультики же...
Вера Ивановна повернулась ко мне.
– Комнату девочки покажете?
Я провела её в детскую. Алиса лежала на кровати, уткнувшись в экран. Услышала шаги, подняла глаза – и тут же нахмурилась.
– Мам, это кто?
– Это Вера Ивановна. Она...
– Встань, когда со взрослыми разговариваешь, – сказала Вера Ивановна.
Алиса вспыхнула.
– Я разговариваю с мамой, а не с вами!
– Алиса! – я дёрнулась.
Но Вера Ивановна подняла руку – спокойно, без раздражения.
– Ничего. Характер есть. Это хорошо.
Она повернулась и вышла. Я бросила на Алису предупреждающий взгляд и побежала следом.
На кухне Вера Ивановна остановилась. Осмотрела – плиту, раковину, холодильник. Взяла со стола пустую чашку из-под моего утреннего кофе, понюхала.
– Сколько чашек в день?
– Что? А... две. Или три. Иногда четыре.
– Много. Плохо спите?
– Когда есть время спать.
Она кивнула. Поставила чашку обратно.
– Пойдёмте поговорим.
Мы сидели на кухне. Вера Ивановна – прямо, руки на столе. Я – напротив, чувствуя себя студенткой на экзамене.
– Условия, – сказала она.
– Да, конечно. Что вам нужно? Оплата, график...
– Это все тоже, но важнее другое. Правила.
Я моргнула.
– Правила?
– Дети – без гаджетов. Никаких планшетов днём, на телевизор час в день – пол часа в обед и пол часа вечером, перед сном.
– Но... они привыкли...
– Отвыкнут. Дальше. Режим дня. Подъём в восемь, завтрак, прогулка, обед, тихий час для младшего, занятия, ужин, сон в девять.
– Алисе восемь, она не спит в девять...
– Будет.
Я хотела возразить, но что-то в её голосе заставило замолчать.
– Еда, – продолжала она. – Готовлю сама. Нормальная еда, не полуфабрикаты. Каши, супы, овощи. Сладкое – раз в день, после обеда.
– Тёма не ест овощи...
– Съест. Когда проголодается.
Я смотрела на неё и не узнавала себя. Почему я не спорю? Почему не скажу «знаете, спасибо, но нам не подходит»?
Потому что она говорила так, будто всё это – очевидные вещи. Не приказы, не ультиматумы. Просто – так правильно. И ты либо соглашаешься, либо живёшь неправильно дальше.
– А что взамен? – спросила я.
– Взамен?
– Ну... что я получаю?
Она посмотрела на меня. Впервые в её глазах мелькнуло что-то похожее на удивление.
– Время. Получаете время. Работать, жить, спать. Думать о себе, а не только о детях. Разве этого мало?
Я молчала.
– Сколько вы спите? – спросила она.
– Часов пять. Иногда шесть.
– Когда в последний раз ужинали не на бегу?
Я задумалась. Не вспомнила.
– Когда гуляли одна? Без детей? Просто – шли по улице, никуда не торопясь?
– Я... не помню.
Она кивнула.
– Вот поэтому я здесь.
Она ушла через час. Сказала, что начнёт с понедельника. Оплата – скромная, гораздо меньше, чем в агентствах. Проживание у родственницы в Москве, приходить будет к восьми, уходить после того, как я приду.
Когда дверь за ней закрылась, Алиса выскочила из комнаты.
– Мама! Это кто такая вообще?!
– Это... няня. На лето.
– Она злая! Ты слышала, как она со мной разговаривала?!
– Алиса...
– Я не буду с ней! Она старая и противная!
Тёма выглянул из-за угла.
– Мам, она сказала – нельзя мультики... Почему нельзя мультики?
Я прислонилась спиной к входной двери. Дети смотрели на меня сверху вниз.
– Потому что так надо, – сказала я. – Попробуем. Всего на лето.
– А если она будет нас ругать?
– Тогда поговорим.
Алиса фыркнула и ушла к себе. Тёма потоптался на месте.
– Мам, а она правда придёт каждый день?
– Да.
– И мультики – только час?
– Да.
Он подумал.
– А каша с вареньем можно?
– Не знаю. Спросишь у неё.
Он кивнул серьёзно и ушёл. Как будто это был вполне разумный ответ.
Я осталась стоять в коридоре. Смотрела на детские куртки на вешалке, на кроссовки, сваленные кучей, на пыль в углу, которую опять не успела протереть.
Что я делаю? Пускаю в дом чужого человека. Человека, который командует моими детьми. Который говорит, что они будут есть и когда будут спать.
А с другой стороны – что я делала до этого? Справлялась? Нет. Выживала. И дети выживали вместе со мной. Мультики с утра до ночи, потому что у меня нет сил играть. Полуфабрикаты, потому что готовить некогда. Крики и слёзы, потому что мы все устали – бесконечно, безнадёжно устали.
Может, попробовать по-другому?
***
Долгожданный понедельник. Вера Ивановна пришла в без десяти восемь.
Я открыла дверь, ещё не проснувшись толком, – волосы всклокочены, халат мятый. Она посмотрела на меня без осуждения. Просто посмотрела.
– Доброе утро.
– Доброе...
Она вошла, сняла плащ, повесила на крючок. Туфли поставила ровно, носками к двери.
– Дети спят?
– Да. Они обычно до десяти...
– Разбужу в восемь тридцать. Завтрак к девяти. Где крупы?
– В шкафу... справа...
Она уже шла на кухню. Я стояла в коридоре и не понимала, что делать.
Через полчаса я услышала голоса. Тёмин – сонный, недовольный. Алисин – возмущённый. И – ровный, спокойный голос Веры Ивановны:
– Умывались?
– Неет...
– Тогда марш в ванную. Когда умоетесь, приходите завтракать.
Я вышла на кухню. Тёма сидел за столом, перед ним – тарелка с кашей. Овсянка, кажется. С кусочками яблока.
– Я не буду это есть, – сказал он.
– Будешь. Это завтрак.
– А мультики?
– После прогулки.
– Какой прогулки?!
Вера Ивановна повернулась к Алисе:
– Садись. Тебе – тоже.
Алиса посмотрела на меня. В глазах – паника и мольба: «Мама, скажи ей!»
Я молчала.
Алиса села. Взяла ложку. Посмотрела на кашу с отвращением.
– Ешь, – сказала Вера Ивановна. – Медленно, не торопись. Еда – не наказание.
Она говорила спокойно, без давления. Но что-то в её голосе... Дети ели. Молча, неохотно – но ели.
Я стояла в дверях и смотрела на это чудо.
Первая неделя была адом. Для всех – кроме Веры Ивановны.
Тёма плакал каждый вечер: «Хочу мультики! Хочу планшет!» Алиса хлопала дверьми и кричала, что ненавидит «эту тётку». Я разрывалась между работой и чувством вины.
В офисе всё шло хорошо. Даже отлично. Я забыла, как это – работать среди взрослых людей. Обсуждать проекты, а не уровни в детских играх. Пить кофе, который кто-то другой приготовил. Ходить в туалет одной, без стука в дверь: «Мама, ты скоро?»
Но каждый вечер, возвращаясь домой, я видела красные глаза Тёмы и поджатые губы Алисы.
– Как прошёл день? – спрашивала я.
– Ужасно! Она заставила меня читать! Целых полчаса!
– И что ты читала?
– Какую-то книжку про девочку. Старую.
– Понравилось?
Алиса замялась.
– Ну... там интересно было. Немного. Но это не значит, что я хочу читать каждый день!
Тёма встревал:
– А мы лепили! Из пластилина! Вера Ивановна показала, как делать машинку!
– Правда?
– Да! И она не ругалась, что я испачкал стол! Сказала – потом вытрем!
Я смотрела на них и не понимала. Утром – слёзы и истерики. Вечером – «мы лепили машинку». Что происходит?
***
На восьмой день я пришла раньше обычного. Открыла дверь тихо, не хлопая.
В квартире было тихо. Странно тихо – ни криков, ни мультиков.
Я прошла в комнату.
Они сидели на полу – все трое. Вера Ивановна, Алиса и Тёма. Перед ними – большая миска с тестом. Солёное тесто, поняла я. Из муки и соли.
Тёма сосредоточенно катал шарик. Алиса раскатывала что-то скалкой – маленькой, детской. Вера Ивановна показывала, как слепить листочек.
– Вот так. Видишь? Прожилки – вилкой. Аккуратно.
– А потом это можно покрасить? – спросила Алиса.
– Когда высохнет. Через два дня.
– И оно не сломается?
– Если правильно сделать – не сломается. Будет как камень.
Тёма поднял голову.
– Мама!
Он бросил своего «колобка» и побежал ко мне. Обнял за ноги.
– Мы лепим! Смотри, это тебе, это цветок! Ну, будет цветок, когда высохнет!
Алиса не встала. Но посмотрела на меня – без обычного раздражения. Почти... довольная.
– Мам, я сделала рамку. Для фотографии. Вера Ивановна сказала, можно повесить.
Вера Ивановна поднялась. Вытерла руки о фартук – мой старый, который я не надевала года три.
– Ужин на плите. Дети поели. – Она помолчала. – Вы сегодня рано.
– Да. Освободилась.
Она кивнула. Сняла фартук, повесила на крючок.
Я смотрела на кухню. Чисто. Посуда вымыта. На плите – кастрюля, из-под крышки пахнет чем-то вкусным. На столе – ваза с полевыми цветами. Откуда?
– Это мы собирали! – Тёма запрыгал вокруг. – В парке! Вера Ивановна сказала – для мамы!
Горло сжалось. Я не плакала уже давно – не было сил. А тут вдруг – подступили слёзы, неожиданно, глупо.
– Спасибо, – сказала я.
Вера Ивановна посмотрела на меня. Коротко, но... понимающе?
– Не за что. До завтра.
И ушла.
***
Я сидела на кухне одна. Дети смотрели мультики – пол часа перед сном, по правилам Веры Ивановны. Я ела тот самый ужин – рис с овощами и котлетой, домашней, не покупной.
Когда я последний раз ела домашние котлеты? Не помню.
Когда последний раз приходила домой и не нужно было сразу готовить, проверять уроки, укладывать, разнимать драки? Не помню.
Когда последний раз дети собирали для меня цветы?
Тоже не помню.
Она здесь всего восемь дней, а я уже чувствую себя иначе. Не так устало. Не так... одиноко?
Позвонила Ира – узнать, как дела.
– Ну как? – спросила она. – Выгнала её уже?
– Нет.
– Серьёзно? А я думала, что после первого «телевизор по расписанию» ты взвоешь.
– Я и взвыла. И дети взвыли. Но...
– Но?
– Они лепят из теста, Ир. Собирают цветы в парке. Алиса читает книжку – сама, без моих уговоров. Тёма спит до восьми, а не будит меня в шесть с криком «хочу мультики».
– Вот это да.
– Я не понимаю, как она это делает. Серьёзно. Она не кричит, не ругает. Просто говорит – и они слушают.
Ира помолчала.
– Мои тоже так было. Первую неделю – война. Потом – как подменили. Я тогда не понимала. Теперь думаю – она просто... настоящая. Понимаешь? Не играет в воспитателя, не притворяется. Просто знает, как надо. И дети это чувствуют.
– Она странная.
– Ещё какая. Но, Марин... ты же сама видишь. Работает.
Работает. Да. Но почему?
***
На третью неделю я заметила кое-что ещё.
Вера Ивановна никогда не говорила о себе. Ни слова.
Я знала, что она живёт у какой-то родственницы. Что приезжает в Москву на лето «подработать». Что не замужем – кольца на пальце нет. И всё.
Сколько ей лет? Шестьдесят пять? Семьдесят? Откуда она? Есть ли у неё дети, внуки?
Однажды вечером я спросила:
– Вера Ивановна, а вы откуда родом?
Она мыла посуду. Не обернулась.
– Из Рязанской области. Маленький город, вы не знаете.
– А семья?
Пауза. Короткая, но – пауза.
– Нет.
– Совсем?
– Совсем.
Она закрыла воду. Повесила полотенце на крючок – ровно, аккуратно.
– Дети готовы ко сну. Зубы почистили, пижамы надели. Сказку сегодня читала Алиса – сама захотела. Тёме.
Она ушла в коридор, стала надевать туфли. Я пошла за ней.
– Вера Ивановна...
– Да?
– Спасибо. За всё.
Она посмотрела на меня. Глаза – спокойные, глубокие. Как озеро в безветренный день.
– Не за что.
И вышла.
Я стояла у закрытой двери и думала: кто эта женщина? Почему она одна? Почему ездит по чужим семьям, воспитывает чужих детей?
И почему мне кажется, что за её спокойствием – что-то большое? Что-то, о чём она не говорит?
***
Ответ пришёл через неделю. Случайно.
Был вечер, я вернулась поздно – задержали в офисе. Вера Ивановна собиралась уходить. Алиса уже спала. Тёма – почти спал, но увидел меня и выбежал обнять.
– Мама! А Вера Ивановна сказала, что завтра будем печь печенье!
– Правда?
– Да! Настоящее! С формочками!
Он убежал обратно в кровать. Я повернулась к Вере Ивановне – и увидела её лицо.
Она смотрела ему вслед. И в её глазах было что-то... Боль? Тоска? Я не могла понять.
– Вера Ивановна?
Она вздрогнула. Как будто забыла, что я здесь.
– Да. Извините. Задумалась.
– Вы в порядке?
– Да. До завтра.
Она ушла быстрее, чем обычно.
Я стояла в коридоре и думала. Это лицо. Эти глаза. Я видела такие раньше. У мамы – когда она смотрит на старые фотографии брата, который умер молодым. У соседки – когда она говорит о дочери, которая уехала и не звонит.
Это было лицо человека, который потерял кого-то. Кого-то очень важного.
Я не стала спрашивать. Не посмела.
Но теперь смотрела на неё иначе. Замечала мелочи.
Как она замирает, когда Алиса смеётся – звонко, заливисто. Как отводит глаза, когда Тёма забирается к ней на колени с книжкой. Как её руки, большие, натруженные, с выступающими венами, дрожат, когда она гладит его по голове.
Она любит моих детей. Не просто работает с ними – любит. Я это видела.
Но почему? И почему мне так страшно узнать ответ?
***
В последний день июня Тёма задал вопрос, который мучал и меня, но я боялась его задать.
Мы ужинали вместе – редкий случай, обычно я прихожу, когда дети уже поели. Вера Ивановна собиралась уходить.
– Баба Вера, – сказал Тёма.
Она замерла у двери.
– Да?
– А у тебя есть внуки?
Тишина. Алиса перестала жевать. Я – тоже.
Вера Ивановна стояла спиной к нам. Плечи – прямые, как обычно. Но я видела, как напряглась её шея.
– Почему спрашиваешь? – голос ровный, спокойный.
– Ну, ты же старенькая. У старенькие обычно внуки есть. Баба Люда из садика, у неё четыре внука! Она фотки показывала!
– Тёма! – я хотела его остановить.
Но Вера Ивановна обернулась. Лицо – обычное. Спокойное. Только глаза...
– Были, – сказала она.
– Были? А куда делись?
Она молчала. Долго – несколько секунд, которые тянулись вечно.
– Уехали, – сказала она печально. – Далеко. Туда, откуда не возвращаются.
Тёма задумался.
– Это как?
– Тёма, хватит, – сказала Алиса вдруг. Голос – серьёзный, взрослый. – Не спрашивай больше.
Она поняла в свои восемь то, что пятилетний Тёма не мог понять.
Вера Ивановна посмотрела на Алису. Кивнула – коротко, благодарно.
– До завтра, – сказала она. И вышла.
Дверь закрылась.
Я смотрела на детей. На Алису, которая сосредоточенно ковыряла еду в тарелке. На Тёму, который всё ещё не понимал, что произошло.
– Мам, – сказала Алиса тихо. – У неё кто-то умер, да?
– Не знаю, милая.
– Она плакала сейчас?
– Нет.
– Но ей было грустно. Очень.
– Да. Было.
Алиса помолчала.
– Она хорошая. Я больше не буду говорить, что она злая. Ладно?
Я обняла её. Крепко, как не обнимала давно.
– Ладно.
***
Той ночью я не могла уснуть.
Лежала и думала о Вере Ивановне. О её детях – или ребёнке? – которых больше нет. О внуках, которые «уехали далеко». О том, как она каждый день приходит в чужой дом, к чужим детям, и делает то, что когда-то, наверное, делала для своих.
Это не просто работа. Это... что? Способ выжить? Способ не сойти с ума от горя?
Я вспомнила свои жалобы. Устала. Не высыпаюсь. Денег мало. Муж бросил.
А она – потеряла всё. Всех. И всё равно встаёт каждое утро. Приходит. Готовит кашу. Лепит из теста. Читает сказки.
Как? Откуда берёт силы?
Я не знала. Но хотела узнать.
И боялась – одновременно.
***
Июль начался с жары. Москва плавилась, асфальт лип к подошвам, в метро было нечем дышать. Но в нашей квартире появился оазис прохлады.
Вера Ивановна мочила полотенца и вешала на окна. Закрывала шторы от солнца. Готовила холодный квас по какому-то старому рецепту – Тёма сначала кривился, потом распробовал и выпивал по три стакана в день.
– Откуда вы это всё знаете? – спросила я однажды.
– Жизнь, – ответила она коротко. – Долгая.
Жизнь. Долгая. Сколько в этой жизни было? Сколько она пережила?
Я стала замечать детали. На её руках – мелкие шрамы, белые, старые. Один – на запястье, длинный, похожий на след от ожога. На безымянном пальце – едва заметная полоска, светлее остальной кожи. Там когда-то было кольцо. Много лет.
Муж? Был? Где он?
Я не спрашивала. Она не рассказывала.
***
В середине июля я взяла детей на выходные – впервые за полтора месяца. Вера Ивановна ушла в пятницу вечером, сказала «до понедельника».
Суббота. Утро. Я проснулась в восемь – по привычке, которую она в меня вбила. Дети ещё спали.
Я лежала и думала: а что я буду делать? Раньше выходные с детьми были марафоном на выживание. Мультики, чтобы отвлечь. Фастфуд, потому что готовить некогда. Бесконечное «мам, мне скучно» и «мам, он меня бьёт».
А сейчас?
Тёма проснулся в половине девятого. Пришёл ко мне, забрался под одеяло.
– Мам, завтракать будем?
– Будем. Что хочешь?
– Кашу. Как Вера Ивановна делает.
Я улыбнулась.
– Попробую сделать так же.
Каша получилась не совсем такой – пригорела немного, яблоки я порезала крупнее, чем нужно. Но Тёма съел. И Алиса – съела, хотя обычно по выходным требовала хлопья с молоком.
– Нормально, – сказала она. – Но у Веры Ивановны лучше.
– Я потренируюсь.
После завтрака я сказала:
– Идём гулять.
– Куда? – Алиса напряглась.
– В парк. Собирать цветы. Как вы с Верой Ивановной.
Они переглянулись. Тёма – с восторгом, Алиса – с недоверием.
– Ты? Гулять?
– А что такого?
– Ну... ты обычно говоришь, что устала. И что лучше дома посидим.
Я замерла. Она права. Так и было. Каждые выходные – «устала», «давайте дома», «посмотрите мультики, мне надо отдохнуть».
Когда я стала такой?
– Сегодня – гулять, – сказала я твёрдо. – Собирайтесь.
Мы провели в парке три часа. Собирали цветы – ромашки, клевер, какие-то жёлтые, названия которых я не знала. Тёма нашёл жука и хотел забрать домой, я еле отговорила. Алиса сплела венок – кривой, смешной, но настоящий.
– Мам, – сказала она, когда мы шли домой. – Это было... нормально.
– Нормально?
– Ну, прикольно. Давай ещё как-нибудь?
– Давай.
Она улыбнулась. Не той вежливой улыбкой, которую натягивала, когда я спрашивала «как дела». Настоящей.
И я поняла: Вера Ивановна учит не только детей. Она учит меня.
***
В воскресенье вечером позвонил Олег.
– Привет. Как дети?
– Нормально.
– Слушай, я тут подумал... Может, заберу их на следующие выходные?
Я чуть не выронила телефон.
– Ты? Заберёшь?
– Ну да. Настя говорит – надо общаться с детьми, пока не поздно. И вообще... я соскучился.
Настя говорит. Конечно. Не сам додумался – беременная двадцатисемилетняя Настя сказала, что надо быть отцом.
Но какая разница, почему? Если он правда приедет?
– Хорошо, – сказала я. – В субботу утром.
– Договорились. Пока.
Он повесил трубку. Я смотрела на телефон.
Целый год он забирал их «иногда», «когда сможет». А тут – сам позвонил.
Может, Вера Ивановна права. Может, всё налаживается.
***
В понедельник она пришла как обычно – в без десяти восемь.
– Как выходные? – спросила.
– Хорошо. Гуляли в парке. Собирали цветы.
Она посмотрела на вазу – ту самую, которую дети наполнили ромашками.
– Вижу. Молодцы.
– Вера Ивановна... Спасибо.
– За что?
– За всё. За детей. За... меня.
Она не ответила. Просто кивнула и пошла на кухню.
Но мне показалось – уголок её губ дрогнул. Почти улыбка. Первая за полтора месяца.
Тем вечером я задержалась у двери детской. Вера Ивановна укладывала Тёму. Читала сказку – что-то про Конька-Горбунка, он любил эту историю.
– Баба Вера, – сказал Тёма сонно. – А ты маму любишь?
– Какую маму?
– Мою. Марину.
Пауза.
– Не знаю, – сказала она. – Мы мало знакомы.
– А меня любишь?
Снова пауза. Длиннее.
– Сложный вопрос, Тёма.
– Почему сложный? Любишь или нет?
Я замерла у двери. Не дышала.
– Люблю, – сказала она тихо. – Вас обоих. И Алису.
– А почему сложный тогда?
– Потому что... Потому что любить – это больно, Тёма. Иногда.
– Почему больно?
– Потом поймёшь. Когда вырастешь. Спи давай.
Она выключила свет. Я отступила от двери, спряталась на кухне.
Через минуту она вышла. Увидела меня – замерла.
– Вы слышали?
– Да. Простите.
Она молчала. Смотрела на меня – долго, внимательно.
– Детям нужна любовь, – сказала она наконец. – Всем детям. Не только своим.
– Я знаю.
– Не знаете. – Голос стал жёстче. – Если бы знали, не спрашивали бы, почему я это делаю.
– Я не спрашивала...
– Но думали. Каждый день. Вижу по глазам.
Я молчала. Она была права.
– У меня была дочь, – сказала она вдруг. – Лена. И внуки – Маша и Костик. Маше было восемь, как вашей Алисе. Костику – пять. Как Тёме.
Сердце сжалось.
– Что случилось?
– Авария. Семь лет назад. Грузовик, гололёд. Они ехали ко мне – на Новый год.
Она говорила ровно, спокойно. Как будто о погоде.
– Мне жаль...
– Не надо, – она подняла руку. – Не надо «жаль». Я не за этим рассказываю.
– А зачем?
– Чтобы вы поняли. Почему я здесь. Почему делаю то, что делаю.
Она помолчала.
– После аварии я хотела умереть. Два года – как в тумане. Не ела, не спала, не жила. Потом – случайно увидела объявление. Женщина искала няню, срочно. Двое детей, муж бросил. Как вы.
– И вы пошли?
– Пошла. Не знаю зачем. Просто – пошла.
Она посмотрела в окно. За стеклом темнело – июльский вечер, длинный, тёплый.
– Те дети... Они меня спасли. Не я их – они меня. Дали смысл. Дали причину вставать по утрам.
– И вы с тех пор...
– С тех пор – хожу по семьям. Каждое лето – новая семья. Новые дети. Новый смысл.
Она повернулась ко мне.
– Ваши дети – хорошие. И вы – хорошая мать. Просто устали. Уставшие матери – не плохие. Просто им нужна помощь.
– Вы мне помогаете.
– Да. Но не вечно. Лето кончится – я уеду. А вам жить дальше.
– Куда уедете?
– Домой. В свой город. Там могилы – Лены, Маши, Костика. Надо ухаживать. А потом – снова сюда. К новой семье.
Она взяла сумку.
– До завтра, Марина.
– До завтра. И... Вера Ивановна?
– Да?
– Спасибо. За то, что рассказали.
Она кивнула. И ушла.
Дверь закрылась. Я стояла в коридоре и плакала. Тихо, беззвучно – чтобы не разбудить детей.
Плакала – не о себе. О ней. О женщине, которая потеряла всё и всё равно нашла силы любить. Чужих детей, в чужих домах. Каждое лето – заново. Столько лет она живёт с этим. Встаёт по утрам, варит кашу, читает сказки. Она любит чужих детей потому, что своих больше нет.
А я? Я жаловалась на усталость. На бывшего мужа. На маму, которая не помогает. На жизнь, которая несправедлива.
Мои дети – живые. Здоровые. Спят за стенкой. Я могу зайти, поцеловать, обнять. Могу услышать «мама» – хоть сейчас, хоть завтра, хоть через двадцать лет.
У неё этого нет. Не будет никогда.
Я вытерла слёзы. Прошла в детскую. Тёма спал, раскинув руки, рот приоткрыт. Алиса свернулась калачиком, обняла подушку.
Живые. Тёплые. Мои.
Я стояла над ними и думала: завтра всё будет по-другому. Я буду смотреть на Веру Ивановну – и видеть не строгую няню с правилами. Буду смотреть на детей – и ценить каждую минуту.
Она сказала: «Лето кончится – я уеду. А вам жить дальше».
До конца лета – полтора месяца. Полтора месяца, чтобы научиться у неё. Не готовить кашу и не лепить из теста. Другому. Жить так, будто каждый день – последний. Любить так, будто завтра не будет.
Только я не знала тогда, что эти полтора месяца изменят не только меня. Что история Веры Ивановны заставит меня взглянуть на собственную мать другими глазами. И принять решение, которое я откладывала годами.
Но это – потом. А пока – июльская ночь, спящие дети и слёзы, которые никак не хотели останавливаться.
------
**Продолжение истории.**
------
Может быть интересно: