После того вечера что-то изменилось. Не сразу, не резко – но изменилось.
Я смотрела на Веру Ивановну иначе. Раньше она была просто няня – строгая, непонятная, чужая. Теперь я видела за её прямой спиной и ровным голосом что-то другое. Что-то, что она прятала так старательно, что даже научилась не замечать сама.
Дочь. Внуки. Авария. Семь лет.
Эти слова крутились в голове, не отпускали. Я засыпала с ними, просыпалась с ними. Смотрела на своих детей – живых, здоровых, шумных – и думала о тех, других. О девочке восьми лет, которая уже никогда не вырастет. О мальчике пяти лет, который не пойдёт в школу.
И о женщине, которая пережила то, что невозможно пережить. И всё равно встаёт каждое утро. Приходит. Готовит кашу. Читает сказки.
Как? Откуда берёт силы?
Я не знала. Но хотела понять.
***
Июль катился к середине. Жара не спадала – Москва плавилась, как мороженое на солнце. Дети загорели, хотя Вера Ивановна не водила их на пляж. Только парк, двор, прогулки ранним утром, пока асфальт не раскалился.
– Баба Вера, а почему мы не на море? – спросил однажды Тёма за завтраком.
– Потому что море далеко. А хорошо может быть и здесь.
– А у Пети из садика – море. Он в Турцию уехал. Мама фотки показывала – там горки водные!
– У каждого своё море, – сказала Вера Ивановна, намазывая ему хлеб маслом. – Для кого-то – вода и песок. Для кого-то – мороженое в парке и качели до неба.
Тёма задумался. Наморщил лоб – так делал всегда, когда что-то серьёзно обдумывал.
– Тогда мне – качели! – решил он.
– Вот и договорились. Доедай кашу.
Алиса, молчавшая всё это время, вдруг сказала:
– А мне – мороженое. Три шарика. С посыпкой.
Вера Ивановна посмотрела на неё строго.
– Два шарика. И без посыпки – от неё зубы портятся.
– Два с половиной?
– Алиса.
– Ладно, два...
Я стояла в дверях кухни, смотрела на них. Утреннее солнце лилось через окно, освещало стол, тарелки, детские макушки. Вера Ивановна сидела спиной к свету – силуэт, тёмный и ровный.
Она делала это каждое утро. Будила, кормила, одевала. Без жалоб, без раздражения, без усталости в голосе. Как машина? Нет. Машины не замирают, когда ребёнок смеётся. Не отводят глаз, когда он забирается на колени с книжкой.
Она любила моих детей. Не так, как я – судорожно, виновато, сквозь пелену усталости. По-другому. Спокойно. Глубоко. Как будто знала что-то, чего не знала я.
Может, и знала. Она потеряла своих – и теперь умела ценить чужих. Ценить каждый день, каждую минуту.
А я? Я ценила?
***
На работе всё шло хорошо. Даже отлично. Проект, ради которого меня взяли, набирал обороты. Клиенты были довольны. Начальница – тоже.
– Марина, ты молодец, – сказала она на планёрке. – Не ожидала, честно. Думала, с двумя детьми ты будешь отпрашиваться каждый день.
Коллеги переглянулись. Некоторые – с пониманием. Некоторые – с лёгкой завистью. У Ольги из аналитического отдела трое детей, и она вечно опаздывала, вечно отпрашивалась, вечно виновато улыбалась.
– Мне помогают, – сказала я просто.
– Родители?
– Нет. Няня.
– О, хорошая няня – это сокровище. Где нашла?
Я улыбнулась.
– Случайно. По рекомендации.
Не стала объяснять, что эта няня – не просто сокровище. Что она изменила нашу жизнь. Что мои дети теперь едят кашу по утрам и читают книжки перед сном. Что я впервые за три года могу думать о работе, а не о том, покормили ли детей и не подрались ли они снова.
Вера Ивановна делала это возможным. Каждый день. Молча, без благодарностей и похвал.
Я начала думать, как ей отплатить. Чем? Деньгами? Она брала скромно, гораздо меньше, чем агентства. Подарками? Она не носила украшений, не красилась, одевалась просто – серое, бежевое, незаметное. Словами? Она не любила лишних слов.
Чем платят человеку, который отдаёт больше, чем берёт?
Этот вопрос не давал мне покоя.
***
Однажды вечером я вернулась раньше обычного. Дети уже спали – рано, в девять, как по часам. Вера Ивановна сидела на кухне, пила чай. Перед ней лежала та самая фотография – я заметила краем глаза, когда вошла.
Она быстро убрала её в сумку. Но я успела разглядеть. Молодая женщина с двумя детьми. Девочка и мальчик. Все трое улыбаются. За спиной – ёлка с мишурой, окна в белых узорах.
Новый год. Последний Новый год.
– Простите, – сказала я. – Не хотела мешать.
– Не мешаете. Садитесь. Чай?
Она встала, не дожидаясь ответа. Достала мою чашку. Налила чаю – крепкого, как любила сама. Без сахара.
Я села. Обхватила чашку ладонями. Тёплая, гладкая. Пахло чабрецом – она добавляла травы, привозила откуда-то.
– Вера Ивановна...
– Да?
– Можно спросить?
Она посмотрела на меня. Спокойно, без настороженности. Глаза – серые, глубокие. Как озеро в пасмурный день.
– Спрашивайте.
– Вы... скучаете? По ним?
Пауза. Долгая. За окном – шум машин, чей-то голос во дворе, лай собаки. Обычные звуки летнего вечера.
Я уже пожалела, что спросила.
– Каждую секунду, – сказала она наконец. – Каждую секунду каждого дня.
Голос – ровный. Но что-то в нём треснуло. Самую малость.
– Тогда как вы...
– Как я живу? – она чуть улыбнулась. Горько, одними губами. – Не знаю. Просто живу. Иногда кажется – по инерции. Иногда – потому что так надо. Иногда – потому что они бы этого хотели.
– Кто?
– Лена. Маша. Костик. Они бы не хотели, чтобы я сдалась. Лена всегда говорила: «Мам, ты сильная». С детства говорила. Не знаю, откуда она это взяла. Я себя сильной никогда не чувствовала.
Она отпила чай. Руки не дрожали. Голос – ровный, спокойный. Как будто рассказывала о погоде.
– Первый год был самым страшным, – продолжала она. – Я не выходила из дома. Не ела, не спала. Сидела у окна и ждала. Чего – сама не понимала. Может, чуда. Может, что позвонят и скажут: «Ошибка, они живы».
Она помолчала. Посмотрела в окно – на тёмнеющее небо, на первые звёзды.
– Потом муж заболел. Инсульт. Тяжёлый. Год – в больницах, потом дома. Ухаживала. Когда он умер – не знала, радоваться или плакать. Он мучился очень. И я – мучилась. Вместе с ним.
– Мне жаль...
– Не надо, – она покачала головой. – Жалость не помогает. Ничего не помогает. Просто... привыкаешь. Учишься жить с этим. Как с хромотой. Болит – но ходишь.
Она посмотрела на меня. Внимательно, как будто видела что-то, чего я сама не замечала.
– У вас хорошие дети, Марина. Живые, здоровые, рядом. Цените это. Каждый день. Каждую минуту.
– Я ценю.
– Нет, – она покачала головой. – Пока нет. Но научитесь. Со временем.
***
После этого разговора я стала замечать то, чего раньше не видела.
Как Алиса хмурится, когда решает задачу – точь-в-точь как я в её возрасте. Складка между бровями, прикушенная губа, карандаш зажат в кулаке. Моя дочь. Моя копия. Мой второй шанс – не повторить ошибок, которые совершили со мной.
Как Тёма морщит нос, когда смеётся – совсем как Олег, как бы мне ни хотелось это отрицать. Те же ямочки на щеках, тот же прищур, та же манера запрокидывать голову. Его сын. Его продолжение. Но не его ошибка – моя надежда.
Как они оба затихают, когда я читаю им на ночь – редко, слишком редко, потому что «устала», «завтра», «давайте сами». Затихают, прижимаются ко мне с двух сторон, смотрят в книжку. И дышат ровно, тихо, в такт словам.
Я начала читать им чаще. Не каждый день – работа, командировки, отчёты. Но чаще, чем раньше. «Маугли», «Волшебник Изумрудного города», «Карлсон».
Тёма засыпал на середине главы. Алиса держалась до конца, но потом тоже проваливалась в сон – рот приоткрыт, рука под щекой.
Я сидела между ними и смотрела. На их лица, расслабленные во сне. На ресницы – длинные, тёмные. На губы – чуть улыбающиеся чему-то.
Мои дети. Живые. Здоровые. Рядом.
Вера Ивановна права. Я не ценила. Не понимала. Теперь – учусь.
***
Олег позвонил в среду – как и обещал, забрать детей на выходные.
– Привезу в воскресенье вечером. Часам к шести.
– Хорошо.
– Настя хочет познакомиться. Можно?
Я замерла. Настя. Его новая. Беременная. Та, ради которой он ушёл. Та, которую я ненавидела – молча, глухо, безнадёжно – весь этот год.
– Познакомиться с кем?
– С детьми. Она всё-таки... ну, будет им кем-то. Когда родится ребёнок...
– Мачехой? – вырвалось у меня. Зло, резко.
– Марина, не начинай. Пожалуйста.
Я закрыла глаза. Сделала вдох. Выдох. Ещё раз. Техника, которой научилась за этот год – чтобы не срываться, не кричать, не говорить того, о чём потом жалеешь.
– Хорошо. Пусть знакомится.
– Серьёзно? – в его голосе – удивление. Не ожидал.
– Серьёзно. Только не перегружай их. Они ещё маленькие. И Алиса... она всё понимает. Больше, чем кажется.
– Я знаю.
Он знал? Сомнительно. Он не знал, как она плакала первые месяцы после развода. Как спрашивала: «Мама, а папа нас бросил?» Как ждала его звонков – и не дожидалась. Как рисовала семью – четверо – а потом зачёркивала одну фигурку.
Но это было в прошлом. Теперь – другое. Теперь я учусь отпускать. Обиду, злость, боль. Не получается пока. Но учусь.
– Ладно. В субботу в девять.
– Договорились. Пока.
Он повесил трубку. Я смотрела на телефон.
Раньше такие разговоры выбивали меня на весь день. Злость, обида, слёзы. Теперь – просто усталость. Тихая, привычная.
Это прогресс? Наверное.
***
В конце июля случилось то, чего я боялась. Дети полюбили её больше, чем меня.
Я это поняла, когда вернулась из трёхдневной командировки. Сочи. Переговоры с клиентами. Важно, срочно, никак не перенести.
Стояла в прихожей с чемоданом, ждала, что дети выбегут навстречу, как раньше. Обнимут, повиснут на шее, закричат «мама приехала!».
Они не выбежали.
– А дети где? – спросила я Веру Ивановну, которая вышла встретить.
– На кухне. Лепят пельмени.
Я прошла на кухню. Они сидели за столом, перепачканные мукой – руки, лица, даже волосы. Тёма старательно защипывал края теста – криво, косо, но с таким сосредоточенным видом. Алиса раскатывала скалкой, прикусив язык от усердия.
– Привет, – сказала я.
– Привет, мам, – Алиса даже не повернулась. – Смотри, мы пельмени делаем! Баба Вера научила!
– Я вижу.
– А ты умеешь лепить пельмени?
– Не очень, – призналась я. – Покупные обычно беру.
– Покупные невкусные, – авторитетно заявил Тёма, не отрываясь от своего творения. – Баба Вера сказала, что в них сплошная химия.
– Баба Вера много чего говорит, – пробормотала я.
Вера Ивановна стояла у плиты, помешивала что-то в кастрюле. Бульон, судя по запаху. Для пельменей. Обернулась, посмотрела на меня. Поняла, наверное. По глазам поняла.
– Дети, мама устала с дороги. Марина, идите, отдохните. Я позову к ужину.
Она сказала это мягко, без нажима. Но я услышала. Она давала мне время. Собраться. Переварить.
Я ушла в свою комнату. Легла на кровать, смотрела в потолок и думала о случившемся.
Они не выбежали мне навстречу. Не бросились обнимать. Даже не повернулись.
Я была в командировке всего три дня. А для них главной стала она.
Что-то горькое поднялось в горле. Ревность? Обида? Злость – на себя, на неё, на всё?
***
Ужин прошёл тяжело. Для меня – тяжело. Дети болтали без умолку. Про пельмени, про парк, про книжку, которую читала Вера Ивановна, про жука, которого нашли под скамейкой, про котёнка, которого видели у подъезда.
– А баба Вера сказала, что жуки полезные! Они землю рыхлят! И червяки тоже!
– А баба Вера показала, как плести косички! Смотри, мам, у меня теперь коса! Настоящая!
– А баба Вера испекла пирог! С яблоками! Вкуснее, чем в магазине!
Баба Вера. Баба Вера. Баба Вера.
Каждое предложение – про неё. Каждый восторг – для неё.
Я ела пельмени – вкусные, чёрт возьми, невозможно вкусные, тесто тонкое, мясо сочное – и чувствовала, как внутри закипает что-то тёмное. Злость на себя за то, что не могу дать им того же.
После ужина дети убежали смотреть мультики – пол часа перед сном, по расписанию. Я осталась на кухне. Мыла посуду – просто чтобы занять руки. Чтобы не сорваться. Не сказать чего-то, о чём пожалею.
– Марина.
Я обернулась. Вера Ивановна стояла в дверях. Фартук снят, сумка в руке. Собиралась уходить.
– Вам плохо.
Не вопрос. Утверждение. Она видела. Всё видела.
– Нет. Всё нормально.
– Нет. Вижу.
Она подошла, взяла полотенце, стала вытирать тарелки. Молча. Я домыла посуду. Тоже молча. Вода лилась, пена шипела, тарелки звякали.
– Они меня забыли, – сказала я каким-то хриплым, чужим голосом. – Всего за три дня.
– Не забыли.
– Не выбежали даже. Раньше – вешались на шею, плакали «мамочка приехала». А теперь – «привет, мам» и обратно к пельменям.
Вера Ивановна поставила тарелку на полку. Аккуратно, точно.
– Это хорошо.
– Что?!
– Хорошо, – повторила она. – Им было спокойно без вас. Не тревожились, не плакали, не считали дни. Жили. Это – хорошо.
Я молчала. Не понимала.
– Раньше как было? – спросила она. – Когда уезжали?
Я вспомнила. Олег забирал их на выходные – редко, неохотно. Возвращал измотанных, перекормленных сладким, невыспавшихся. Алиса плакала: «Мама, я скучала! Так скучала!» Тёма цеплялся за ногу: «Не уезжай больше! Никогда!»
Мне это нравилось? Что они без меня – потерянные, несчастные?
Наверное, нравилось. Подтверждало, что я – нужна. Незаменима. Что без меня – никак.
А теперь – как.
– Вы не нянька им, – сказала Вера Ивановна. – Вы – мать. Это разное. Нянька должна быть рядом каждую минуту. Мать – может уехать и вернуться. И дети будут знать: она вернётся. Всегда. Что бы ни случилось.
– Но они...
– Они вас любят. Не меньше, чем раньше. Просто по-другому. Спокойнее. Увереннее. Это значит, что вы – хорошая мать.
Она повесила полотенце на крючок. Ровно, как всё, что делала.
– Я пойду. Дети уже в пижамах. Зубы почистили. Сказку сегодня – вы.
Она ушла. Дверь закрылась – тихо, без хлопка.
Я стояла на кухне и думала о её словах. Хотела поверить. Очень хотела.
Может, она права. Может, детям нужна не мать-наседка, которая не отходит ни на шаг. А мать, которая есть. Которая возвращается. Которая любит – пусть издалека, пусть не всегда рядом, но – любит.
Вера Ивановна потеряла такую возможность. Навсегда. И теперь учит меня – ценить то, что есть. Не упускать. Не откладывать.
Урок, который я начинала понимать.
***
Ночью, когда дети уснули, я сидела на кухне одна. Пила чай – тот самый, крепкий, без сахара. Привыкла за это лето. Раньше любила сладкий, с молоком. Теперь – так. Странно, как мгновенно меняются привычки. Как быстро чужое становится своим.
На столе лежал детский рисунок – Алиса нарисовала сегодня. Четыре фигурки: она, Тёма, я и Вера Ивановна. Все держатся за руки. Солнце в углу, цветы внизу. Детский мир, где все любят друг друга, где нет боли и потерь.
Я смотрела на рисунок и думала о маме. О том, как она говорила: «Я сама справлялась, и ты справишься». О том, как я злилась на неё. Обижалась. Бросала трубки. Не звонила неделями.
А теперь – понимала. Немного. Самую малость.
Она тоже справлялась одна. Без няни, без помощи, без денег. Отец ушёл, когда мне было три – к другой, помоложе, покрасивее. Мама работала на двух работах, растила меня, тянула хозяйство. В пять утра вставала, в одиннадцать ложилась. И никто не сказал ей: «Ты молодец». Никто не похвалил. Никто не помог.
Может, поэтому она не умела помогать? Потому что сама не знала, как это – когда помогают?
Я достала телефон. Открыла контакты. «Мама». Фото – старое, пятилетней давности. Она улыбается, редкий случай.
Палец завис над кнопкой вызова.
Закрыла. Не сегодня. Потом.
Снова – потом.
***
Август начался с дождей. После недель жары – холодный фронт, ливни каждый день. Москва посерела, нахмурилась. Лужи на тротуарах, зонтики, мокрые ноги. Люди бежали по улицам, пряча головы, ругаясь на погоду.
А я радовалась. Дождь смывал пыль, приносил прохладу, давал передышку от духоты. В квартире стало легче дышать. Дети перестали капризничать от жары.
Вера Ивановна научила их любить дождь. «Слушайте, как стучит по стеклу, – говорила она. – Это небо разговаривает с землёй. Рассказывает истории». Тёма прижимался ухом к окну и слушал. Алиса рисовала капли – сотни капель, целые реки капель.
Дети сидели дома, смотрели в окно на потоки воды.
– Когда солнце? – ныл Тёма.
– Скоро, – отвечала Вера Ивановна. – Дождь – это хорошо. После дождя – грибы.
– А мы пойдём за грибами?!
– Посмотрим.
– Это значит – нет, – вздохнула Алиса.
Вера Ивановна чуть улыбнулась. Она стала улыбаться чаще – едва заметно, уголками губ, но я научилась замечать.
– Это значит – посмотрим.
Однажды вечером, когда дождь особенно лютовал – стучал по окнам, барабанил по крыше – я застала её у окна. Она стояла и смотрела на улицу – тёмную, мокрую, пустую. В руках – та фотография.
Я хотела уйти. Не мешать. Но она услышала мои шаги.
– Марина. Зайдите.
Я зашла. Встала рядом. За окном – струи воды, размытые фонари, чёрные силуэты деревьев.
– Дождь не люблю, – сказала она тихо. – После того дня – не люблю.
Я молчала. Ждала.
– Мы поссорились, – сказала она. – За два дня до аварии. Из-за ерунды – уже не помню, из-за чего. Я критиковала её, как обычно. Она обиделась. Я бросила трубку первой. Думала – остынет, сама перезвонит. Гордая была. Глупая.
Она помолчала. Дождь стучал по стеклу – ровно, монотонно.
– Она не перезвонила. И я – не перезвонила. Два дня молчали. А потом они поехали ко мне – на Новый год, как планировали. Лена не предупредила, хотела сюрприз сделать. Помириться хотела – по-своему, без слов. Просто приехать и обнять.
Голос дрогнул. Впервые за всё лето.
– Вера Ивановна...
– Гололёд, – сказала она. – Декабрь, сначала шел мокрый снег с дождем, а потом дорога стала как каток. Грузовик на встречной – занесло. Лена не успела свернуть.
Она повернулась ко мне. Глаза – сухие, но в них было что-то... Бездна. Пустота. Боль, которую не выплакать.
– Семь лет я думаю – что бы сказала, если бы перезвонила. Если бы не бросила трубку. Если бы просто сказала: «Прости. Люблю. Приезжай». Может, она бы позвонила перед выездом. Может, я бы сказала – дороги плохие, подожди до завтра. Может...
– Вы не могли знать.
– Не могла. Никто не знает. В этом и ужас.
Она посмотрела на фотографию. Провела пальцем по лицам – нежно, осторожно.
– Маша хотела стать врачом. В шесть лет – уже решила. Лечила кукол, перевязывала плюшевых зайцев, ставила им градусники. Костик любил машинки. Сотня машинок – и все наперечёт, знал каждую по имени. Грузовик Гриша, автобус Боря... Лена... – голос сорвался. – Лена была счастливая. Наконец-то. После развода – встретила хорошего человека. Собирались пожениться весной.
– Вера Ивановна, не надо...
– Надо, – она покачала головой. – Мне – надо. Говорить о них. Помнить вслух. Иначе кажется, что их не было. Что я их выдумала. Что они мне приснились.
Она убрала фотографию в сумку. Движение – привычное, отработанное за годы.
– Ваши дети – живые. Здоровые. Рядом. Не делайте моих ошибок, Марина. Не откладывайте на потом. «Потом» может не наступить. Никогда.
***
На следующий день я взяла отгул. Первый за лето.
– Дети, собирайтесь. Едем в зоопарк.
– Правда?! – Тёма подпрыгнул.
– А работа? – Алиса смотрела недоверчиво.
– Работа подождёт. Сегодня – мы.
Мы провели в зоопарке целый день. Смотрели на слонов – огромных, морщинистых, неторопливых. На жирафов – длинношеих, пятнистых, смешных. На обезьян – шумных, прыгучих, любопытных. На тигра – ленивого, сонного, который даже не посмотрел в нашу сторону.
– Мам, а почему тигр грустный? – спросил Тёма.
– Он не грустный. Просто спит.
– Днём спать – это грустно, – авторитетно заявил он. И побежал к следующему вольеру.
Ели мороженое – три раза, плевать на правила. Шоколадное, клубничное, фисташковое. Липкие руки, белые усы от сливок. Алиса смеялась – громко, заливисто, как не смеялась давно.
Катались на лошадках – настоящих, живых, тёплых. Тёма боялся сначала – вцепился в гриву, побелел. Потом освоился, загордился. «Мам, смотри, я всадник! Настоящий!»
Покупали сувениры – плюшевого тигра для Тёмы, брелок с пандой для Алисы. Магнитик для холодильника – «Московский зоопарк». Память о дне, когда мы были просто счастливы. Без причин, без оговорок.
Обедали в кафе – не фастфудом, а нормальной едой. Супом, котлетами, компотом. «Как у бабы Веры», – сказала Алиса. И я не обиделась. Впервые – не обиделась.
Вечером, уставшие и счастливые, мы лежали на ковре в гостиной. Пахло дождём из открытого окна, шоколадом от мороженого, счастьем.
– Мам, – сказала Алиса. – Это был лучший день.
– Правда?
– Ага. Даже лучше, чем когда баба Вера делала блинчики.
Тёма заснул прямо на ковре, обнимая плюшевого тигра. Алиса зевала, но сопротивлялась сну – хотела продлить момент.
– Мам...
– Да?
– А баба Вера навсегда с нами будет?
Сердце сжалось.
– Нет, милая. До конца лета. Потом она уедет.
– Почему?
– Потому что... у неё свой дом. Своя жизнь.
– А нельзя, чтобы она осталась?
Я погладила её по голове. Волосы – мягкие, пахнут детским шампунем.
– Не знаю. Может быть.
Она закрыла глаза. Через минуту – уже спала. Ресницы чуть подрагивали. Снилось что-то.
Я лежала рядом с детьми и думала. О Вере Ивановне. О её дочери, которую она потеряла. О словах: «Не откладывайте на потом».
Я откладывала. Много лет. Звонок маме. Разговор. Примирение. Всё – потом.
Может, хватит?
***
В конце августа позвонила мама.
Я смотрела на экран. «Мама». Палец завис над кнопкой «отбой». Привычка. Рефлекс.
И вдруг вспомнила. Лену, их ссору с Верой Ивановной. Разговор и примирение, которые так и не состоялись.
Взяла трубку.
– Да?
– Марина. – Мамин голос был привычно недовольным. – Что там у тебя? Почему не звонишь? Живая хоть?
– Живая, мам.
– Дети как?
– Хорошо. Растут.
– А ты? Работа как?
– Работаю. Справляюсь.
Пауза. Мама не привыкла, что я не огрызаюсь. Не бросаю трубку после первой колкости.
– Справляешься, значит, – повторила она. – Без моей помощи справляешься. Молодец. Вся в меня.
Раньше я бы взорвалась. Сказала бы: «Ты и не предлагала! Ты только критиковала!» Бросила бы трубку. Потом – неделями злилась бы.
Но сейчас – вспомнила Веру Ивановну. Её слова. Её боль. Её дочь, которой больше нет.
– Мам, – сказала я. – Приезжай. Пожалуйста.
Тишина. Долгая, звенящая.
– Что? – мамин голос напрягся. – Что ты сказала?
– Приезжай. К нам. Дети по тебе скучают. И я... – голос сорвался, в горле встал ком. – И я тоже. Скучаю.
На том конце – молчание. Я слышала, как она дышит. Неровно, тяжело.
– Марина...
– Мам, просто приезжай. Хватит нам ссориться. Хватит бросать трубки. Хватит молчать. Жизнь короткая. Слишком короткая.
Она молчала. Секунда, две, три, пять.
– Когда? – спросила она. Голос – другой. Не колючий. Растерянный. Незнакомый.
– Когда сможешь. Хоть завтра.
– Завтра... – она запнулась. – Завтра не могу. Помидоры – последние. Послезавтра. Могу послезавтра.
– Хорошо. Послезавтра.
– Марина...
– Да?
Пауза. Я ждала.
– Я тоже скучаю, – сказала она. Тихо, почти шёпотом. – Скучаю очень. Просто не знала, как сказать.
Я положила трубку. Руки дрожали. Глаза щипало.
Вера Ивановна стояла в дверях. Смотрела на меня. Молчала.
– Я позвонила, – сказала я. Голос хриплый. – Позвонила маме. Она приедет.
– Слышала.
– Послезавтра.
Вера Ивановна кивнула. Медленно, серьёзно.
– Молодец.
Это было всё. Одно слово. Но от него стало теплее – внутри, там, где уже много лет было холодно и пусто.
***
До конца лета оставалось три дня. Мама приезжала завтра. Вера Ивановна уезжала послезавтра.
Всё менялось – быстро, неумолимо. Как времена года. Как сама жизнь.
Я сидела на кухне. Смотрела на фотографию на холодильнике – Вера Ивановна с детьми, все трое в муке, лепят пельмени. Алиса смеётся – звонко, во весь рот. Тёма показывает язык. Вера Ивановна – почти улыбается. Почти.
Рядом – детские рисунки, магнитики из зоопарка, записка Алисы: «Мама лучшая!» С ошибкой, но это неважно. Важно – что написала. Что чувствует.
Через три дня её здесь не будет. Не будет каши по утрам, прогулок в парке, пельменей по выходным. Не будет её ровного голоса, её спокойных глаз, её мудрых слов. Не будет «баба Вера сказала» по десять раз в день.
Но останется то, чему она научила. Меня. Детей. Всех нас.
Ценить каждый день. Не откладывать на потом. Звонить – пока можно. Говорить «люблю» – пока есть кому. Просить помощи – потому что это не слабость. Отпускать обиду – потому что она разъедает изнутри.
Завтра приедет мама и я не представляю, как она отреагирует на Веру Ивановну. Две женщины, которые не знают друг друга. Две бабушки – одна чужая, ставшая родной, другая родная, ставшая чужой. Как они уживутся под одной крышей?
Я представила их встречу. Мамин колючий взгляд. Её вечное «а это ещё кто?». Вера Ивановна – спокойная, прямая, немногословная. Мама терпеть не может, когда кто-то спокойнее её.
А дети? Они называют Веру Ивановну «баба Вера». Как мама это воспримет? Она и так считает, что я её вытеснила из жизни внуков. А тут – чужая женщина, которую они любят. Которой доверяют. К которой бегут.
Может, зря я её позвала? Может, лучше было – как раньше? Каждая в своём углу, раз в полгода – короткий звонок, сухие слова, брошенные трубки?
Но выбора уже не было. Поезд тронулся. Мама уже купила билет.
И я понятия не имела, что будет, когда она переступит наш порог.
---
✍️ Подписывайтесь, чтобы узнать финал истории.
Глава 1