Дождь барабанил по окнам с такой настойчивостью, будто требовал впустить его внутрь. Но в квартире Дмитрия и Оксаны было тепло, пахло свежезаваренным кофе и яблочным пирогом, который испекла Вера Ильинична, мать Дмитрия.
Она появилась у них восемь месяцев назад, когда продала свою однушку на окраине, чтобы помочь детям с первым взносом на ипотеку. «Потом куплю себе что-нибудь поменьше», — говорила она тогда, а сама переехала к ним «на время», пока не найдется подходящий вариант.
Время тянулось. Варианты не находились. А Вера Ильинична тихо растворилась в их быту: готовила, убирала, забирала четырехлетнего Артёма из садика, гладила рубашки Дмитрию перед важными встречами.
Оксана сидела за ноутбуком, сводя семейный бюджет. Цифры складывались в угрюмую картину: ипотека, садик, машина, продукты, одежда для растущего Артёма. Её взгляд остановился на строке «коммунальные услуги» — сумма за последний месяц выросла почти на треть.
— Дим, — позвала она мужа, не отрываясь от экрана. — Ты посмотри на эту квитанцию. За воду мы платим как за троих, электричество то же самое. Отопление вообще космос.
Дмитрий оторвался от телефона.
— Ну, зима же. Батареи жарят.
— Жарят на троих, — отчеканила Оксана. — Твоя мама у нас уже восемь месяцев. Может, пора обсудить вопрос участия в расходах?
Повисла тишина, в которой было слышно, как на кухне что-то помешивает Вера Ильинична.
— Ты о чем вообще? — Дмитрий нахмурился.
— О справедливости. Мы оба вкалываем, платим за всё, а она живёт бесплатно. Это нормально?
— Она — моя мать, Оксана. И она нам помогает.
— Помогает? — Оксана усмехнулась. — Дима, она готовит для себя тоже, убирает там, где сама и живёт. Артёма из садика забирать — ну так это её внук. Я не говорю, что она ничего не делает, но это же не освобождает её от расходов на проживание.
Дмитрий почувствовал, как внутри всё сжимается. Он хотел возразить, но слова застряли где-то между горлом и совестью.
— Давай не при ней, — пробормотал он.
— А когда? Дим, я уже полгода жду, что ты сам заговоришь об этом. Но ты делаешь вид, что проблемы нет.
В этот момент в гостиную вошла Вера Ильинична с подносом. На нём дымились три чашки кофе и тарелка с пирогом.
— Я вас не отвлекаю? — спросила она тихо, и в её голосе Дмитрий услышал что-то настороженное.
— Нет-нет, мама, проходи, — поспешил он.
Но Оксана, словно решившись, посмотрела на свекровь в упор:
— Вера Ильинична, вы у нас уже восемь месяцев живёте. Мы, конечно, рады, но, может быть, пора обсудить вопрос коммунальных платежей? Понимаете, мы платим за троих взрослых, а расходы делим на двоих.
Вера Ильинична замерла с чашкой в руке. Дмитрий видел, как дрогнули её пальцы, как на секунду её лицо словно постарело ещё на десять лет.
— Оксана, что за разговоры? — начал он, но жена его перебила:
— Дима, это справедливо. Твоя мама взрослый человек, у неё пенсия. Я не требую половину, я прошу треть. Это логично.
— Конечно, Оксаночка, — тихо сказала Вера Ильинична. — Ты совершенно права. Я... я как-то не подумала. Конечно, должна платить.
— Мама, не надо, — Дмитрий вскочил с дивана. — Оксана, ты о чем вообще?
— О том, что у нас семья, а не благотворительная организация, — отрезала Оксана. — Я уже распечатала квитанции за восемь месяцев. Вот, посмотрите.
Она протянула свекрови стопку бумаг. Вера Ильинична взяла их дрожащими руками.
— Я всё оплачу, — сказала она едва слышно. — До конца недели.
— Мам, не делай этого, — Дмитрий чувствовал, как краснеют уши от стыда. — Оксана, хватит!
Но Оксана уже встала и ушла в спальню, бросив на прощание:
— Я не монстр, Дима. Я просто хочу, чтобы все было честно.
Той ночью Дмитрий не мог уснуть. Он лежал рядом с женой, которая спокойно дышала во сне, и думал о матери. О том, как она три года назад помогала им с Артёмом, когда Оксана лежала в больнице после тяжелых родов. О том, как продала свою квартиру, даже не раздумывая, когда они не могли собрать первоначальный взнос. «Мне там одной всё равно много, — говорила она тогда. — А вы молодые, вам растить ребёнка».
Утром он зашёл к матери. Она сидела на краю дивана в своей комнате, перед ней лежали квитанции, калькулятор и её сберкнижка.
— Мам...
Она подняла на него глаза, и Дмитрий увидел в них не обиду, а что-то страшнее — смирение.
— Лёша, она права, — сказала Вера Ильинична. — Я действительно живу за ваш счёт. Это неправильно.
— Какой счёт, мама? Ты продала свою квартиру ради нас!
— Я продала её, чтобы помочь вам. Это был мой выбор, моё решение. Никто меня не заставлял. А сейчас... сейчас я гостья в вашем доме. И гости платят за проживание.
— Ты не гостья! Ты — моя мать!
Вера Ильинична грустно улыбнулась:
— Для тебя — да. А для Оксаны я — лишний рот. И знаешь, сынок, я её даже понимаю. Она отстаивает интересы своей семьи.
— Ты — часть этой семьи!
— Была, — тихо поправила она.
Через три дня Вера Ильинична положила на кухонный стол перед Оксаной конверт. Внутри лежали аккуратно сложенные купюры и листок с расчётами, выведенными старательным учительским почерком.
— Вот, Оксаночка. За восемь месяцев. Я всё пересчитала: электричество, вода, газ, отопление. Ещё добавила за общие площади — коридор, ванную. И вот это, — она достала ещё один конверт, — за следующие три месяца вперёд. Чтобы не было задержек.
Оксана, которая как раз наливала себе чай, замерла. Она ожидала сопротивления, обиды, может быть, слёз. Но не этого делового спокойствия.
— Вера Ильинична... Ну не надо так. Я же не требовала вперёд...
— Знаю. Но мне так спокойнее, — в голосе свекрови не было ни капли упрёка, и это почему-то резануло сильнее любых слов. — И ещё. Я хочу платить за продукты. Три тысячи в месяц. Я посчитала, сколько примерно съедаю.
Оксана почувствовала, как щёки заливает краской.
— Да что вы, это уже перебор...
— Нет, Оксана. Это справедливо. Ты же сама говорила — справедливость. Я не хочу быть обузой.
— Мы же не чужие люди...
Вера Ильинична посмотрела на неё долгим взглядом.
— Именно поэтому. Чтобы не стать чужими окончательно.
С того дня в квартире всё изменилось. Вроде бы ничего не произошло — Вера Ильинична по-прежнему готовила, убирала, забирала Артёма. Но что-то надломилось, как тонкая ветка под первым снегом.
Она стала молчаливее. За ужином больше не рассказывала истории из своей юности, не расспрашивала Дмитрия о работе. Отвечала коротко, вежливо, отстранённо.
Когда Артём прибегал к ней с рисунком, она хвалила его, но как-то формально, без прежнего восторга. Мальчик чувствовал это детским чутьём и всё реже шёл к бабушке, предпочитая играть один.
Дмитрий метался между матерью и женой, пытаясь разрядить атмосферу шутками, новостями, предложениями куда-то сходить вместе. Но его слова повисали в воздухе, как шарики, которые никто не хочет ловить.
Он стал замечать мелочи, которые раньше пропускал мимо внимания. Как Оксана, накрывая на стол, ставит тарелку свекрови чуть поодаль, не в общий круг. Как разговаривает по телефону с подругой: «Жить с родственниками — это испытание, я тебе скажу. Никакой личной жизни». И бросает при этом взгляд на закрытую дверь маминой комнаты.
Как Артём, которого раньше невозможно было оторвать от бабушки, вдруг сказал за завтраком: «Баба Вера, а мама говорит, что ты живёшь у нас, потому что у тебя больше нигде жить».
Вера Ильинична только погладила внука по голове:
— У многих людей когда-то нет своего дома, зайчик. А потом появляется.
Однажды Дмитрий вернулся с работы пораньше и застал мать у окна. Она стояла, глядя на двор, где играли дети, и её лицо было таким потерянным, что у него сжалось сердце.
— Мам...
Она вздрогнула и обернулась.
— А, Димочка. Ты рано сегодня.
— Мам, прости меня, — голос его сорвался. — Я всё улажу, поговорю с Оксаной, объясню ей...
— О чем ты, сынок? — Вера Ильинична устало улыбнулась. — У тебя всё прекрасно. Хорошая работа, красивая жена, умный сын. А я... я своё отжила.
— Что ты говоришь?!
— Правду. Моё время вышло, Дима. Я должна была понять это раньше.
Через неделю, в субботнее утро, Вера Ильинична появилась на кухне не в домашнем халате, а в своём лучшем костюме. Тёмно-синем, который она надевала на день рождения Артёма. На шее поблёскивала тонкая цепочка с крестиком — единственное, что осталось от её матери.
— Дима, Оксана, — сказала она ровным голосом. — Я нашла себе комнату. В старом доме на Садовой. Хозяйка — женщина моего возраста, вдова. Мы с ней хорошо поладили.
Тишина была такой плотной, что Дмитрий слышал, как стучит его собственное сердце.
Оксана побледнела.
— Вера Ильинична, что вы! Мы же не выгоняем вас! Совсем не об этом речь была!
— Я знаю, Оксаночка. Вы не выгоняете. Я ухожу сама. Мне там будет лучше — своё пространство, никому не мешаю. А вам станет просторнее.
— Но Артём! Он же так к вам привык!
Вера Ильинична взглянула на внука, который строил башню из кубиков на ковре, даже не поднимая головы.
— Привык? — тихо переспросила она. — Он уже почти не подходит ко мне. Дети чувствуют, где их не ждут. Я буду приезжать к нему в гости. Или вы можете приводить его ко мне. Я испеку те блины с творогом, которые он любит.
— Мама, не делай этого, — Дмитрий не узнавал свой голос. — Пожалуйста.
— Диночка, я уже всё решила. Уже внесла залог. Переезжаю послезавтра.
Оксана металась по кухне, предлагая чай, пирожки, причитая что-то о том, что «не нужно спешить», «можно всё обсудить», «мы же семья». Но Вера Ильинична была непреклонна, как та стена, которая выросла между ними за эти недели.
Дмитрий помогал матери собирать вещи. Их оказалось удивительно мало — один большой чемодан и две сумки. Вся жизнь в трёх предметах багажа.
Когда в воскресенье утром они спускались к подъезду, где ждало такси, Артём выбежал босиком на лестничную площадку:
— Баба Вера, ты куда?
Вера Ильинична присела перед ним на корточки:
— Я еду жить отдельно, солнышко. Как твой друг Максим из садика.
— А ты вернёшься?
— Приезжать буду. В гости. Ты же тоже можешь ко мне приезжать.
Мальчик кивнул, не до конца понимая, и побежал обратно в квартиру.
У лифта Вера Ильинична обернулась к сыну:
— Не вини её, Димочка. Она просто хотела правильно. По-честному.
— Какая честность, мама? — голос Дмитрия дрожал. — Ты продала свою квартиру, чтобы мы могли жить здесь! Три года сидела с Артёмом, когда у нас не было денег на няню! Ты спасла нас тогда, после родов Оксаны, когда я не знал, что делать! Как это можно подсчитать в рублях за воду и свет?
Двери лифта открылись.
— Нельзя, сынок. Именно поэтому и нельзя было начинать считать.
Дмитрий вернулся в квартиру и увидел Оксану, которая стояла посреди гостиной с растерянным лицом.
— Я же не хотела, чтобы так вышло, — пробормотала она. — Я просто хотела справедливости. Элементарной экономики...
— Экономики? — Дмитрий посмотрел на жену так, что она отступила на шаг. — Ты хотела экономики с человеком, который отдал нам всё? Если бы не мама, мы бы до сих пор снимали однушку на окраине! Как ты вообще смела требовать с неё денег?
— Но... но она сама согласилась...
— Потому что ты загнала её в угол! Ты дала ей понять, что она здесь лишняя!
— Я не это имела в виду...
— А что ты имела в виду, Оксана? Что?!
Она молчала, и в этом молчании был ответ на все вопросы.
С того дня между ними легла трещина. Дмитрий не мог забыть лица матери у лифта. Не мог простить Оксане того унижения, которому та подвергла Веру Ильиничну.
Мать звонила раз в неделю — коротко, сухо, как дальняя родственница. Говорила, что у неё всё хорошо, что записалась в библиотеку, что соседка оказалась приятной женщиной. Когда Дмитрий предлагал приехать, отвечала: «Не надо, сынок, у тебя дела».
Артёма она видела раз в месяц — Дмитрий привозил его сам, потому что Оксана каждый раз находила причину не ехать. Мальчик радовался бабушке, но как-то отвыкал, становился с ней стеснительным, чужим.
Оксана иногда жалела о случившемся — особенно когда приходилось вечером мчаться из офиса за Артёмом в садик, когда некому было помочь с уроками, когда болела голова от накопившихся дел. Вера Ильинична была не просто бесплатной помощницей — она была тылом, опорой, той самой семьёй, которая подставит плечо без вопросов и расчётов.
Но признаваться в этом себе было стыдно. Проще было убеждать себя, что так правильно, что каждый должен жить своей жизнью, что границы — это важно.
А Дмитрий смотрел на жену и думал о том, что некоторые границы, однажды проведённые, уже не стереть. Что некоторые счета нельзя оплатить деньгами. И что справедливость, за которую так ратовала Оксана, обернулась потерей того, что было дороже любых коммунальных платежей.
В квартире стало просторнее. Но холоднее.
И никакие батареи, за которые они теперь платили только вдвоём, не могли согреть этот холод.
Вопросы для размышления:
- Если бы Дмитрий с самого начала твёрдо встал на защиту матери и отказался обсуждать тему оплаты, как вы думаете — спасло бы это семью или, наоборот, углубило конфликт между ним и Оксаной?
- Может ли в семейных отношениях существовать "справедливость", которую можно подсчитать в деньгах, или сама попытка такого подсчёта уже разрушает то, что делает людей семьёй?
Советую к прочтению: