«Дочь по умолчанию». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 27
Мы остаемся в столовой втроем. Я сижу ни жива ни мертва, боясь пошевелиться, чтобы не нарушить эту хрупкую, натянутую до звона паузу.
– Зачем ты отцу рассказала? – голос Галины Марковны звучит глухо, без привычной бархатистой мягкости. Она смотрит не на меня, а только на дочь, и в этом взгляде столько боли, что становится физически трудно дышать. – И зачем ты её сюда привела? – короткий, едва заметный кивок в мою сторону. Словно я не человек, а вещь, которую принесли с улицы и поставили в угол.
– Не «её», – голос Светы режет воздух, как лезвие. Она подается вперед, и вижу, как напряглись плечи. – Не «её», а мою родную сестру. Запомни это, мама. Мы с ней один человек на двоих, и если ты не принимаешь Лену, значит не принимаешь и меня.
Галина Марковна вздрагивает, словно от пощечины. Смотрит в мою сторону. В этом взгляде уже нет раздражения и злости. Только бездонная, вымораживающая душу обреченность.
– Простите, – выдыхает еле слышно. – Простите меня, Елена. Просто я… совершенно не ожидала такого развития событий, – она убирает прядь волос с лица, и вижу, как рука заметно дрожит. – Простите.
Мачеха Елены выглядит так, словно её брак, который она так трепетно хранила столько лет (я помню, Света говорила об этом с какой-то особенной гордостью), прямо здесь и сейчас рассыпается на тысячи мелких частей. Как древняя и бесценная китайская ваза, которую нечаянно задели локтем. Бабах! – и только фарфоровые осколки по всему паркету. Такие не собрать, не склеить. Даже если очень постараться, даже если потом всю жизнь ползать на коленях и собирать их по одной. Останется только пустота на том месте, где она стояла.
– Ничего страшного не случилось, – выдыхаю, пытаясь улыбнуться, чтобы хоть как-то приободрить эту несчастную, растерянную женщину. – Правда. Все будет хорошо.
Но внутри у меня самой все сжимается от тревоги. И никак не могу понять, почему. Какое мне, в сущности, дело до семейных разборок Белорецких? У меня своих проблем – вагон и маленькая тележка. Катюша! Моя маленькая, моя астматичная девочка, которая без ингалятора может задохнуться за считанные часы. Её похитили! А я сижу здесь, в чужом доме, и наблюдаю семейную драму, к которой имею лишь самое посредственное, косвенное отношение. Сердце колотится, ладони становятся влажными. На меня снова находит волна тревоги, близкая к панической атаке.
– Хотя... ты, наверное, права, Света, – вдруг тихо говорит Галина Марковна, и в голосе её звучит усталое смирение. – Рано или поздно Эдик все равно узнал бы. Все тайное всегда становится явным. Это закон жизни, от него не убежишь. Я даже удивляюсь, как он раньше не узнал. С его-то связями, с его возможностями! – она горько усмехается, и в этом мимическом жесте насмешка над самой собой.
– Потому что он доверял тебе, – Света произносит это тихо, но с какой-то пугающей уверенностью. – На все сто процентов. Мужчина, который привык всё контролировать и проверять, он просто поверил тебе на слово. Ты даже не представляешь, мама, чего это стоит.
Галина Марковна молчит. Потом медленно, словно в замедленной съемке, упирается лбом в сложенные на столе руки. Она раскачивается вперед-назад, чуть заметно, и я слышу приглушенное:
– Господи... Господи, какая же я глупая... Какая же я старая, никчемная старая баба...
Мне хочется подойти к ней, коснуться плеча, сказать что-то ободряющее. Но не решаюсь. Это не моя мать, не моя семья. Я здесь чужая, случайно забредшая в это осиное гнездо, где, как мне кажется, всё решают не тёплые человеческие отношения, а деньги и статус. Хотя, может, это и не так на самом деле.
– Мама, – Света наклоняется к ней, и голос её становится мягче, хотя в нем все еще чувствуется затаённая обида. – Мам, послушай. Нам с Леной очень нужна помощь. И сейчас не время раскисать. Слышишь?
Галина Марковна поднимает голову. Лицо её осунулось, глаза смотрят затравленно, как у зверя, которого внезапно заперли в клетку и сказали, что больше никогда не выпустят. В них плещется такой ужас, что у меня мороз по коже.
– Какая помощь? – спрашивает она шепотом.
– У Лены похитили дочку, – Света говорит быстро и четко, словно боится, что мать перестанет её слушать. – Её зовут Катя. Ей всего шесть лет. Я вам, конечно, не родная дочь. Это мы уже выяснили. Но если вы по-прежнему считаете меня родной… – она делает паузу, давая матери осмыслить и заодно чтобы самой справиться с эмоциями. – Катя, получается, и ваша внучка тоже.
Галина Марковна смотрит на неё, потом переводит взгляд на меня. В её глазах – полное непонимание. Зрачки расширены, губы приоткрыты. У неё в голове, кажется, сейчас творится настоящий информационный апокалипсис. Сначала дочь приводит как две капли воды похожую на нее девушку и заявляет, что это ее родная сестра близнец. Затем выясняется, что у этой близняшки есть собственная дочка, и ее к тому же кто-то украл.
От такого количества новостей за один вечер можно с ума сойти! Их бы развести на несколько месяцев, разбавить спокойными буднями, чтобы психика успела переварить. Но судьба, видно, решила не церемониться. Навалилось все сразу. И прошлое, и настоящее. И чужое горе теперь стоит на пороге её дома.
– Кого-кого похитили? – вдруг раздается за спиной низкий, встревоженный голос.
Я вздрагиваю всем телом. Оборачиваюсь. В арке дверного проема, ведущего в холл и на лестницу, стоит Эдуард Валентинович. Он спустился со второго этажа совершенно бесшумно, и теперь стоит, скрестив руки на груди. Взгляд его тяжелый, сосредоточенный. Красные пятна с лица почти сошли, оно перестало быть мертвенно-бледным. Только скулы заострились, да в уголках губ залегла горькая складка. Вдруг понимаю с какой-то пугающей ясностью: этот человек и правда обладает недюжинной, стальной силой воли. Он ушел на несколько минут, явно переживая там, наверху, шок от услышанного. Взял себя в руки, выдохнул, продышался и вернулся. Снова готовый к бою.
– Катю, – голос срывается, я сглатываю вязкий комок. – Мою дочку похитили. Катю. Ей шесть лет.
И все. Плотину прорывает. Начинаю плакать. Не красиво, не тихо, как положено воспитанной барышне. А в голос, взахлеб, размазывая слезы по щекам. Не могу больше сдерживать этот ураган эмоций, что рвется наружу. И плевать мне теперь, как это воспримут Белорецкие. Пусть думают что хотят. Моя внутренняя казачка, которая держала последние часы, вдруг обессиленно махнула рукой и ушла в тень. Теперь на переднем плане – просто женщина, мать, у которой отняли самое дорогое. И ей нужно выплакаться. Выть хочется, честное слово.
Это очень, просто нечеловечески тяжело – постоянно ощущать, как жизнь по капельке вытекает из твоего ребенка. Каждую минуту, каждую секунду. А ты ничего, совсем ничего не можешь с этим сделать! Сидишь в чужом доме, пьешь безвкусный чай и думаешь только об одном: где она сейчас? Дышит ли? Если у неё начнется приступ, если в темноте, в страхе, у неё перехватит горло... У похитителей будет всего несколько часов. Не дней – часов! Чтобы понять, что с ней что-то не так, успеть вызвать врача и не дать моей малышке задохнуться. А если они решат, что она притворяется? Если побоятся лишний раз светиться?
Света тут же оказывается рядом. Обнимает меня за плечи, прижимает к себе. От неё пахнет духами и теплом. Родной запах. Единственное, что у меня сейчас есть.
Галина Марковна вскакивает, мечется к серванту, потом к чайнику. Руки её трясутся, когда наливает воду в чашку. Ставит её передо мной, и я вижу, как дрожит фарфор в её пальцах. Эдуард Валентинович тяжело, по-хозяйски занимает своё место во главе стола. Кладёт на столешницу руки, сцепляет пальцы в замок. Поблескивают массивные золотые часы на запястье. Он молчит, но во всем его облике – в прямой спине, в жестком прищуре, в сжатых челюстях – чувствуется готовность слушать, вникать и действовать. Он ждет подробностей. Ему нужно знать все: как похитили, когда, где, кто мог это сделать, и какое отношение ко всему этому имеет его дочь.
А теперь ещё выясняется, что у него есть и внучка. Пусть не кровная, не родная по документам. Но какой нормальный мужчина, какой человек с сердцем, а не с камнем в груди, сможет остаться равнодушным, узнав о похищении шестилетнего ребенка? Особенно теперь, когда этот ребенок, по странной прихоти судьбы, оказался частью семьи Белорецких.
***
Решение привезти Лену к моим родителям родилось спонтанно, на каком-то животном, интуитивном уровне. Когда мы сидели в её домике, который показался без Кати пустым и неживым, и перебирали варианты, заходя то в один тупик, то в другой, я вдруг поняла: хватит барахтаться в этом болоте отчаяния вдвоем. У меня есть семья. Да, сложная, да, с кучей скелетов в шкафу, но всё-таки. И если против... стоп.
Я даже мысленно споткнулась на этом слове. Против кого? Против Лены? Против Кати? Нет. Поймала себя на том, что уже не мыслю нас порознь. Лена с Катей теперь – часть моей настоящей семьи. И если против нас организована такая чудовищная, дикая несправедливость, если кто-то посмел тронуть мою племянницу… Может, это неправильно, слишком быстро, но кровь – не вода. И та девочка, что смотрела на меня с фотографии в Ленином телефоне – с косичками, с смешными веснушками на носу – стала моей кровиночкой.
Я не могу остаться в стороне. Не имею права. Привлеку все силы, какие только смогу найти. Все ресурсы, связи, – всё, что есть у отца, у его друзей, у этого города. Достану Катюшу из-под земли, чего бы мне это ни стоило.
Вот с этими мыслями я и везла сестру в родительский дом. Машина летела по ночным улицам, фары выхватывали из темноты мокрый асфальт и редкие фигуры прохожих. Лена сидела рядом, отвернувшись и прижавшись лбом к холодному стеклу, и молчала. Иногда она вздрагивала всем телом, и я сжимала руль до боли в пальцах, чтобы не разреветься самой.
Знала, что будет непросто. Предполагала, что мать устроит скандал, а отец сначала онемеет, потом взорвется. Но ему когда-нибудь пришлось бы узнать. В том случае, конечно, если он до сих пор не в курсе. Ну, так или иначе… прости, папа.
Ему я именно это и сказала потом, когда он спустился из кабинета, оглушенный моими признаниями, и тут же узнал о похищении Кати. Я смотрела в его глаза – в них метались гром и молнии, – и повторила: «Прости. Но по-другому было нельзя». Он не ответил. Только желваки заходили на скулах, и я поняла: переваривает. Нужно дать ему больше времени для осознания.
Потом пришлось успокаивать Лену. Она сидела за столом, мелко-мелко дрожа, и казалась такой хрупкой и беззащитной, что сердце разрывалось. Я поила её чаем, пододвигала сахарницу, гладила по спине, как маленькую, и повторяла как заведенная: «Всё будет хорошо. Слышишь? Мы что-нибудь придумаем. Обязательно!»
В какой-то момент я заметила, как сестра буквально преобразилась и стала очень сильной. Внешне осталась такая же тонкая, как тростинка: голос срывается, глаза на мокром месте. А внутри вдруг откуда ни возьмись появился стальной стержень. Она сумела взять себя в руки. Вытерла слезы, выпрямила спину и стала слушать. Я даже загордилась ею в этот момент. Моя сестра.
Отец выслушал всё молча. Ни слова не проронил, пока я рассказывала то, что знала от Лены. Только плотно сжал губы, да сцепленные в замок пальцы побелели от напряжения. Он волновался. Я слишком хорошо знала его, чтобы не заметить эту перемену в мимике и жестах. Он был не просто удивлен или разгневан, а по-настоящему, глубоко встревожен. Это при том, что папа умеет держать удар. И если уж его проняло до глубины души… мне стало не по себе.
Наконец он поднялся, коротко бросил: «Мне нужно кое с кем переговорить» – и снова ушел в свой кабинет на втором этаже.
Мы опять остались втроем. Мама, Лена и я. Сидели в гостиной, в этих креслах с резными подлокотниками, пили остывший чай и вяло перебрасывались фразами, стараясь найти нейтральные темы для разговора: погода, мамины фиалки на подоконнике – они как раз зацвели, такие лиловые шапки. Говорили о том, что скоро осень, а потом и зима, и надо бы пригласить специалистов для опрессовки отопительного оборудования, как это делаем каждый год. Говорили ни о чем, лишь бы заполнить тишину, не думать и не сойти с ума от ожидания.