«Дочь по умолчанию». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 26
– Зачем? – задала вопрос, хотя уже начинала догадываться.
Света вздохнула и посмотрела мне прямо в глаза. Взгляд у неё был твердый, как кремень.
– Затем, что руки себе развяжешь. Сможешь Катю искать дальше. Но уже не одна, а вместе со мной.
– Вместе? – переспросила я, и голос мой дрогнул. – Но как? Света, даже не знаю, куда ехать, за что хвататься! У меня нет никаких зацепок, кроме этого дурацкого Аристова, который сделал вид, что видит меня впервые в жизни!
Я всхлипнула, и слезы, которые так старательно сдерживала весь вечер, предательски покатились по щекам. Моя внутренняя барышня, вечно ноющая и трусливая, опять взяла верх над казачкой. А та, видимо, временно устала бороться – махнула рукой и ушла в тень переводить дух. Даже самым сильным характерам требуется передышка, чтобы накопить силы для нового рывка. Сейчас был именно такой момент.
Света молча обняла меня, прижала к себе. От неё пахло хорошими духами и ещё чем-то родным, успокаивающим. Мы простояли так минуту, может, две. Потом она отстранилась, вытерла пальцем мокрую дорожку у меня на щеке и сказала:
– Придумаем. Обязательно придумаем. Для начала поехали к моим родителям. Я представлю тебя. Официально. Как сестру.
Я замерла. Сердце ухнуло вниз, заставив на мгновение задержать дыхание.
– Они... они не знают обо мне? Совсем?
– Не уверена, – честно призналась Света. – Мама, возможно, догадывается. Или знает. Сказать не могу. А папа... папа точно нет. Он человек прямой, и если бы мама сказала ему с самого начала, он бы сделал все, чтобы помогать вашей семье.
Я закусила губу. Мне вдруг стало невыносимо страшно. Не за себя – за ту женщину, Галину Марковну, которая сейчас, наверное, мирно пьет чай перед телевизором и не подозревает, что через час в её столовую ворвется призрак из прошлого.
– Может, как-нибудь потом? – взмолилась я. – В другой раз? Когда Катя найдется, когда всё утрясется? Я не могу сейчас, Света, у меня сил нет на чужих людей, на объяснения, на скандалы...
– Когда в другой раз? – перебила она жестко. – Лена, пойми. Мы вдвоем эти поиски не осилим. Понимаешь? Совершенно. У нас нет ни денег, ни связей, ни влияния. А у моего отца всё это есть. Ты даже не представляешь, насколько он влиятельный человек в нашем городе! К нему такие важные чиновники советоваться ходят, что их по телевизору каждый день показывают! Если кто и может нам помочь, так это он.
Я молчала, переваривая. Мысль о том, что придется посвящать в нашу тайну постороннего человека, пугала до дрожи в коленях.
– Ты, Света, только об одном не подумала.
– Это о чем же?
– О том, с какой радости твоему отцу нам с Кате помогать. Тебя он воспитал, как родную дочку, хотя и знал, уж прости за прямоту, что ты ему не родная. Но я ему кто? Катя тем более…
– Не говори ерунды! – резко ответила Света. – Мой отец не такой. Вот увидишь, он и тебя полюбит, и Катюшу. Он замечательный человек.
Я недоверчиво пожала плечами.
– Ох, трудное дело ты задумала, – выдохнула наконец. – Очень трудное.
– Прорвемся, – отрезала сестра, и в голосе её звенела такая уверенность, что я невольно поверила.
Мы вышли из домика, сели в её машину. Я смотрела в окно на проплывающие огни вечернего посёлка и думала о сестре. Мне очень нравилась её сила духа, несгибаемая уверенность. Но у Светы нет детей. Потому ей, наверное, немного легче. У неё нет этого вечного страха, который сидит под ложечкой и гложет без остановки. Но я вижу, как она переживает за нас с Катюшей, и это для меня удивительно и бесконечно дорого.
Мы ведь познакомились совсем недавно! До этого мы не знали о существовании друг друга, жили в разных мирах, даже не подозревая, что где-то ходит по земле вторая биологическая половинка. Я в детстве мечтала, конечно, чтобы мама родила мне сестрёнку или братика. Смотрела на подруг, у которых были братья и сестры, и завидовала белой завистью. Но родители эту тему старательно обходили стороной. А когда я подросла и напрямую спросила, почему у них больше нет детей, они ответили уклончиво:
– Когда ты родилась, Леночка, времена стояли трудные, голодные. А потом мы уже постарели для таких подвигов.
Я верила. А теперь оказалось – всё было не так. Но имею ли я право винить их в том, что они сделали? Точнее, сотворила моя мама, поскольку папа в ее жизни появился уже потом. Конечно, нет. Если бы сейчас кто-нибудь предложил мне спасти жизнь моей дочери в обмен на то, что я больше никогда не увижу, то, наверное, согласилась бы. Пусть она живет!
Особняк Белорецких стоял в элитном поселке за городом. Огромный, трехэтажный, с колоннами и кованными воротами, которые бесшумно разъехались, пропуская нас. У меня душа ушла в пятки. Я вдруг остро ощутила, какая пропасть лежит между моей «избушкой на курьих ножках» в Солнечном и этим дворцом.
В столовой горел мягкий свет. За длинным столом красного дерева сидели двое. Эдуард Валентинович – крупный мужчина с тяжелым подбородком и внимательными, чуть навыкате глазами – читал какие-то бумаги. Галина Марковна, хрупкая, ухоженная женщина с идеальной укладкой, напротив пила чай из тонкой фарфоровой чашки.
Когда мы вошли, они повернули головы. И тут же их взгляды метнулись ко мне. Сначала оба смотрели на меня и Свету по очереди, переводя глаза с одного лица на другое, словно не верили тому, что видят. А потом Галина Марковна замерла. Её чашка дрогнула в руке, звякнула о блюдце.
– Мама, папа, – голос Светы звучал торжественно и чуть напряженно. – Позвольте представить вам Елену Берёзку. Мою родную сестру-близняшку.
В столовой повисла такая тишина, что стало слышно, как за окном стрекочут сверчки.
– Да, мама, не смотри на меня так, – продолжила Света, глядя прямо на побледневшую Галину Марковну. – Я всё знаю. Бабушка мне рассказала. Всю правду, ничего не утаила.
Эдуард Валентинович переводил взгляд с жены на дочь и обратно, иногда поглядывая на меня. На лице его отражалось полное недоумение, смешанное с растущим раздражением.
– Что происходит? – спросил он гулко, и голос его прозвучал как набат. – Галя, может быть, хоть ты мне объяснишь? Доходчиво и коротко. Откуда у нашей дочери взялась сестра-близнец? Это что за розыгрыш такой? Первое апреля наступило раньше времени?
Галина Марковна сидела ни жива, ни мертва. Лицо её стало таким белым, что я испугалась – сейчас упадёт в обморок, прямо здесь, за этим красивым столом. Руки её мелко дрожали, она сцепила пальцы в замок, пытаясь унять эту дрожь. Видно было, что она держится из последних сил, вцепившись в самообладание, как утопающий за соломинку.
– Папа, послушай, – Света шагнула вперед, принимая удар на себя, спасая мать от немедленного объяснения. – Не нервничай, пожалуйста. Это долгая история. Но ты должен её выслушать. До конца.
Сестра подала мне знак, и мы сели рядом за стол. Я чувствовала себя ужасно неловко, но понимала: Если Эдуард Валентинович действительно способен помочь Кате, то я выдержу это все. В течение последующего получаса Света рассказывала. Говорила спокойно, ровно, словно читала лекцию. О маленькой деревеньке, которая стояла когда-то неподалеку от дачного поселка Солнечный, пока ее не снесли. О бедной тамошней семье, где родились две девочки-близняшки, и о том, как они едва не погибли в девяностых. О том, как случайно, будучи мимо проездом по делам общественного совета при губернаторе, рядом оказалась Серафима Григорьевна Белорецкая – бабушка Светы и мама Галины Марковны.
Как она, памятуя о бесплодии своей дочери, решила спасти одну из девочек нищей деревенской семьи. Забрала её себе, отдала Галине, чтобы та вырастила её, как родную. А несчастной матери близняшек дала денег, чтобы та навсегда забыла о существовании второго ребёнка и сумела спасти от голода и болезней второго, вырасти его и достойно воспитать.
Когда Света замолчала, в столовой снова стало тихо. Эдуард Валентинович смотрел на жену. Галина Марковна – в одну точку перед собой. Я стояла, вцепившись в спинку стула, и боялась дышать.
Эдуард Валентинович слушал рассказ дочери, не перебивая. Лицо его медленно менялось – от недоумения к сосредоточенности, потом к чему-то, похожему на глухое раздражение. Но когда Света дошла до момента с бабушкой и деньгами, он вдруг резко поднялся из-за стола, тяжело опираясь руками о столешницу, и, ни слова не говоря, вышел в соседнюю комнату. Оттуда донеслись звуки открывающихся дверок – хозяин особняка шарил по кухонным шкафам.
Вернулся он минут через пять. В руке у него был пузырек с каким-то веществом и пустая рюмка. Не глядя ни на кого, он накапал в рюмку коричневатой жидкости до половины, плеснул туда воды из графина, стоявшего на столе, и залпом выпил. Даже не поморщился, хотя запах лекарства разнесся по всей столовой – терпкий, аптечный, немного тошнотворный.
Мы все молчали. Смотрели, как он снова тянется к пузырьку. Накапал опять. Выпил. И потянулся в третий раз.
– Эдик, – тихо сказала Галина Марковна, и голос её дрогнул. – Эдик, хватит. Остановись.
Он замер, держа посудину в руке, и поднял на жену невидящие глаза. В них было столько растерянности, что у меня сердце сжалось. Эдуард Валентинович моргнул, словно только что очнулся от глубокого сна, и послушно убрал препарат в карман пиджака. Но я заметила, как мелко дрожат его пальцы, пока пытался затолкать пузырек поглубже. Не попал с первого раза, промахнулся мимо кармана, выронил, поднял, снова сунул.
Бедный мужчина! Представляю, какой хаос сейчас творится у него в голове. Вся его жизнь, которую он считал прочной и незыблемой, вдруг в одночасье рухнула. Женщина, с которой он прожил больше тридцати лет, скрывала от него такую тайну. Дочь, которую он растил и любил, оказалась не единственной. Где-то все эти годы росла другая девочка – как две капли воды на нее похожая. И он ничего не знал.
Все ждали. Я – когда закончится эта нелепая и морально тяжелая ситуация, в которую вляпалась по воле судьбы. Света и её мать – когда заговорит Эдуард Валентинович. А он сидел и молчал. Лицо его было бледным, почти серым, но на щеках и на лбу проступили неровные красные пятна. Мне показалось на миг, что у него сейчас сердечный приступ случится и придется «Скорую» вызывать. Я уже прикидывала, как быстро приедут врачи в этот элитный поселок.
Но, видимо, у него действительно очень крепкая нервная система. Сказывалась многолетняя привычка держать удар. Ведь не случайно сестра говорила о нем как о самом влиятельном человеке в городе. Такие люди умеют сжимать зубы и не рассыпаться на глазах у публики. Они стрессоустойчивы по определению, иначе бы не выжили в своих больших играх.
И все же – какой парадокс! Большие вопросы решает, в советах заседает, с губернатором на короткой ноге. А в собственной семье разобраться не смог. Не заметил, не почувствовал, не догадался. Или не захотел замечать? Ведь, наверное, были какие-то знаки, мелочи, которые могли бы его насторожить. Но он их пропустил. Доверился. И вот результат.
– Галя, – наконец разорвал он тишину хриплым, простуженным каким-то голосом. – Это правда? Всё, что она сказала? Про девочек, про бабушку, про... про всё?
Галина Марковна подняла голову. Лицо у неё было мокрое от слез, которые текли беззвучно и непрерывно, но даже не пыталась их вытирать. Она кивнула, и этот кивок был похож на приговор, который сама себе вынесла.
– Да, – сказала тихо. – Правда. Всё правда.
Чувство вины над ней будто витало грозовым облаком. Оно сгущалось в воздухе, давило на плечи, мешало дышать. Я видела, как мачеха Светы сутулится под его тяжестью, как стареет прямо на глазах.
– Но почему? – голос Эдуарда Валентиновича дрогнул, сорвался. – Почему ты раньше мне не сказала? Тридцать лет, Галя! Тридцать лет мы живем вместе, и всё это время у Светы где-то была сестра-близнец. Родная кровь. Почему ты молчала?
Галина Марковна закрыла глаза. По щекам её снова потекли слезы.
– Прости, Эдик, – выдохнула она. – Прости меня, если сможешь. Мы с мамой тогда решили, что так будет правильно. Для всех. Я… я очень боялась, что ты меня бросишь. Ты же знал про моё бесплодие. Когда мама привезла малышку, подумала: если ты оставишь меня с одним ребенком, то как-нибудь выживу. Подниму девочку одна. А если с двумя? – она всхлипнула. – Кому тогда буду нужна? Женщина без будущего, с двумя чужими детьми на руках? Кто такую полюбит? Кто захочет с ней жизнь связать?
Она замолчала, судорожно вздохнула и продолжила, уже тише:
– И ты должен знать, Эдик. Я очень тебя люблю. Всю жизнь любила. И боялась потерять. Так сильно, что готова была на всё. Даже на ложь и на этот обман.
Эдуард Валентинович слушал её, и лицо его каменело. Казалось, каждое слово жены вбивает ещё один гвоздь в крышку гроба, где лежало его доверие.
– Мне нужно побыть одному, – сказал он наконец глухо, даже не взглянув на жену, не отреагировав на её запоздалое признание в любви.
Хозяин особняка развернулся. Движения его были тяжелыми, словно нёс на плечах неподъемный груз. Не глядя ни на кого из нас, пошёл к выходу из гостиной. Шаги его звучали глухо – сначала по паркету, потом по мраморным плитам холла. Медленные, тяжелые шаги человека, который только что потерял почву под ногами.
Они удалялись. Вот Эдуард Валентинович дошёл до лестницы. Вот начал подниматься по ступеням – каждая ступень отдавалась эхом в тишине дома. Вот шаги стихли на втором этаже. А через мгновение оттуда донесся глухой хлопок двери.