«Дочь по умолчанию». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 28
Волнение нарастало с каждой минутой. Оно висело в воздухе, давило на плечи, заставляло сердце биться быстрее. Я поймала себя на том, что комкаю в пальцах несчастный платок и порвала его, сама того не замечая. Мама то и дело поправляла прическу, вставала, подходила к окну, снова садилась. И только Лена сидела неподвижно, как изваяние. Руки сложены на коленях, взгляд устремлен в одну точку – туда, где за стеклом темнел сад. Сестре было тяжелее всех. Её дочь там, у чужих людей, а она сидит здесь, пьёт чай и говорит о цветах. Адская пытка.
Минуты тянулись бесконечно. Я уже начала считать про себя: раз, два, три, четыре... На двадцати трех сбилась. И тут на лестнице послышались шаги. Отец вернулся. Лицо его было хмурым, даже мрачнее, чем прежде. Он прошел к столу, тяжело опустился на свое место во главе – трон, с которого вершил судьбы своей маленькой империи. Снова сцепил руки в замок.
– Ситуация сложнее, чем я мог предположить, – произнес он глухо, глядя куда-то в сторону. – Человек, стоящий за похищением Кати... очень влиятельный.
У нас с Леной внутри все оборвалось.
– Почему ты так решил? – спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. И одновременно машинально, на автопилоте, провела ладонью по спине сестры. Круг за кругом, гладя сквозь тонкую ткань кофты. Она вздрогнула, но не расплакалась. Молодец, держится. Только вся напряглась, как струна.
Отец помолчал. Перевел взгляд на меня, потом на Лену. В глазах его плескалась такая гамма чувств, что я не могла разобрать и половины: боль, злость, усталость, решимость... и что-то еще, чему не находила названия.
– Мой хороший знакомый в полиции, – начал он медленно, взвешивая каждое слово, – генерал-майор. Мы с ним не один пуд соли съели. Он всегда был... надежным плечом. Я позвонил ему. Сначала он обещал помочь. Говорил: «Эдуард, какие вопросы, для тебя – все что угодно».
Отец сделал паузу, прокашлялся.
– А потом я назвал обстоятельства похищения. Подробности. И он... – отец развел руками, показывая всю нелепость ситуации. – Просто поник. Голос сел, слова стали какими-то ватными. Я спросил прямо: «Кто за этим стоит? Тебе что-то известно?» И знаете, что он ответил?
Мы замерли. Даже мама перестала дышать.
– Он сказал: «Прости, дружище. Мне мои погоны пока не жмут».
Тишина в комнате стала абсолютной. Слышно было только, как за окном ветер качнул ветку старого клена, и та царапнула по стеклу. Генерал-майор. Человек при погонах, при должности, со связями. И он отказался. Не потому, что не хочет, а потому что боится настолько, что даже старому другу, с которым «не один пуд соли вместе съели», не может сказать правду.
– Папа... – выдохнула я. – Кто это сделал?
Отец покачал головой.
– Не знаю, Света. Но если уж он испугался... – он не договорил, но мы и так поняли. Если генерал-майор боится, значит, тот, кто похитил Катю, находится на такой высоте, куда простым смертным вроде нас хода нет.
Я почувствовала, как Лена под моей рукой мелко-мелко задрожала. И на этот раз не нашлась, что сказать. «Всё будет хорошо» теперь прозвучало бы как издевательство.
Папа растерянно смотрит на нас. И это, наверное, самое страшное, что я видела за сегодняшний вечер. Эдуард Белорецкий, человек-кремень, который всегда знает, что делать, у которого на любой случай жизни есть запасной план, а на него еще три запасных, сейчас сидит во главе стола и выглядит растерянным, усталым и постаревшим лет на десять.
Вижу по его лицу, как сильно расстроен. Глубокая складка залегла между бровей, губы плотно сжаты, а в глазах – что-то такое, чему даже названия не знаю. Безнадежность? Нет, папа не может быть безнадежным. Но невероятно похоже. Очень давно такой человек, как Эдуард Белорецкий, не оказывался в подобной ситуации! Когда он, при всех своих связях, деньгах и возможностях, способных открывать перед ним почти любые двери, как волшебные заклинания в сказке, ничего не может сделать. Абсолютно.
Я почти уверена, что он не к одному только генералу обращался. Наверняка были и другие звонки. Просто не хочет об этом говорить или не может. Вероятно, ему пообещали неприятности, если начнёт копать глубже? Или просто послали подальше, вежливо, но очень жестко. В любом случае, у меня такое ощущение, что все ему отказали один за другим, как будто сверху им кто-то приказал это сделать, и они послушались.
Невероятно!
Мама бледнеет на глазах. Я смотрю на неё и вижу, как под тонкой кожей на виске часто-часто бьется синяя жилка. Она переводит взгляд с отца на меня, с меня на Лену, и в глазах такая растерянность и страх, что мне хочется подойти и обнять и её тоже. Но не успеваю. Сестра опять принимается плакать.
Тихо, без всхлипов, без истерики. Просто слезы текут по щекам, и она даже не вытирает их, не пытается спрятать. Сидит, ссутулившись, и плачет. Бедная. Бедная моя сестрёнка. Мне её так жалко, что сердце сжимается в тугой комок! Жила себе спокойно, растила дочку, работала, наверное, мечтала о чем-то простом и светлом. И вдруг – такое. Словно вихрь ворвался в её маленький уютный мирок и разнес всё в щепки.
Я встаю, подхожу к ней, сажусь на подлокотник кресла. Обнимаю за плечи, прижимаю к себе, чувствуя, как она мелко дрожит. Глажу по голове – русые волосы мягкие, шелковистые, пахнут чем-то домашним, знакомым. Детским шампунем, кажется. Такой же запах от Катюши.
– Тише, тише, – шепчу, хотя в горле самой комок. – Мы что-нибудь придумаем. Слышишь? Обязательно!
Она успокаивается понемногу. Дрожь стихает, дыхание выравнивается. Только слезы еще катятся, но уже реже, и она наконец промокает их тыльной стороной ладони, шмыгает носом.
– Папа, – говорю, поворачиваясь к нему. Голос мой звучит резче, чем планировала, но уже не могу сдерживаться. – Знаешь, это какая-то чушь. Полная ерунда. Если генерал помочь не может или не хочет, пусть это сделает кто-то еще. Есть же другие влиятельные люди! Иные структуры! И вообще. Почему он решил, что за похищением стоит кто-то влиятельный? Может, это просто совпадение? Может, генерал просто струсил?
Перевожу дух и выпаливаю главное, что вертится на языке:
– Какие-то отморозки по приказу Аристова украли ребенка. Вот и всё. Их надо найти и сурово наказать! Посадить пожизненно! Чтобы неповадно было!
Отец слушает меня, не перебивая. Потом устало, тяжело качает головой.
– Не всё так просто, Света.
Он трет переносицу, массирует виски. Я замечаю, что руки у него дрожат. Это Эдуард Белорецкий, который никогда не показывает слабости!
– Генерал сообщил мне одну вещь, – говорит отец глухо. – Насчет Аристова. Того самого, о котором ты говоришь. Он... биологический отец Кати, я правильно понял?
Киваю, продолжая гладить Лену по спине. Та уже почти не всхлипывает, только шмыгает носом и прижимается ко мне, как маленькая.
– Так вот, – отец делает паузу, собирается с мыслями. – Генерал сказал, что Аристов сам обращался к нему за помощью. Сразу после того, как Елена уехала от него. Просил найти дочь. Неофициально, разумеется. Генерал, по его просьбе, стал узнавать, где может быть Катя. Наводить справки, задействовать связи. И в один момент ему… скажем так, прозрачно намекнули.
– Намекнули? – переспрашиваю я. – Кто?
– Неважно, – отмахивается отец. – Важно другое. Ему дали понять очень прозрачно: не лезь не в свое дело. Целее будешь. А если станешь упираться, копать дальше – вылетишь с работы без выходного пособия. Для такого человека, как генерал, это равносильно позору. Он тридцать пять лет к этим погонам шел!
Отец замолкает. Чувствую, как у меня холодеет внутри. Лена всхлипывает громче и утыкается лицом в ладони. Плечи её ходят ходуном, она плачет навзрыд, уже не стесняясь, не сдерживаясь. И я понимаю: это не просто слезы. Это отчаяние. Потому что если уж Аристов, отец ребенка, ничего не может сделать... если уж генерал испугался... то кто тогда сможет?
«Да сколько же воды в этом хрупком теле, в этой маленькой девушке», – думаю машинально. Она ревёт, кажется, уже час, а слезы всё текут и текут, и конца им не видно.
Мама вдруг встает, шатаясь. Подходит к старому дубовому серванту, открывает дверцу – руки трясутся так, что она с трудом попадает в ручку. Достает пластинку лекарства, кладет одну таблетку под язык. Потом, помедлив, вытряхивает другую и молча протягивает отцу. Тот принимает, не глядя. Кивает коротко. И они не говорят ни слова. Ни единого. Только смотрят друг на друга на секунду – и отводят глаза. Видимо, сказываются те самые много прожитых вместе лет, когда слова уже не нужны, когда всё понятно без них. Даже такая огромная, страшная тайна, как моё появление в их семье... видимо, и её можно пережить, если рядом человек, с которым ты полжизни прожил.
– Ничего не понимаю, – говорю я отцу, и голос мой срывается, хотя я пытаюсь держаться. – Пап, ты – один из самых влиятельных людей в городе. У тебя связи, имя, ресурсы. Аристов – зять крупного федерального чиновника, это да, серьезно. Но при чем тут Катя? Кому она-то могла понадобиться?
Я оборачиваюсь на Лену, быстро, чтобы она не заметила жалости в моих глазах.
– Без обид, сестренка, – говорю я как можно мягче. – Но у тебя за душой ни гроша. Ты обычная женщина, растишь дочку одна. И малышка твоя – не наследница британского престола. Ну кто, скажите мне, кто может стоять за похищением маленькой девочки, которая никому ничего плохого не сделала? Которая не представляет никакой ценности ни для кого, кроме её собственной семьи?!
Вскакиваю и начинаю ходить по комнате. Нервы сдают, чувствую это.
– Да чёрт побери! – выкрикиваю. – Почему за неё даже выкупа не требуют?! Если бы девочку похитили ради денег, они бы уже сто раз позвонили, назвали сумму, пригрозили! А тут – тишина! Зачем она им?! Какого дьявола вообще происходит?!
Я останавливаюсь, тяжело дыша. В комнате тихо, только Ленины всхлипывания нарушают эту звенящую тишину. Беру себя в руки. Глубокий вдох. Выдох. Еще один. Нельзя раскисать, нельзя. Сейчас я нужна сестре сильной. Лена, словно чувствуя мой настрой, тоже начинает приходить в себя. Медленно, тяжело, но всё-таки. Вытирает лицо салфетками – раз, другой, третий. Промокает покрасневшие глаза, шмыгает носом. Стискивает челюсти – я вижу, как напряглись мышцы на скулах. Пальцы сжимаются в кулаки.
Вот. Уже лучше. Совсем другое дело. Незачем расклеиваться. Мы справимся.
– Разберемся, – вдруг твердо говорит отец. Встает из-за стола. Голос его звучит уже не так устало, в нем появляются привычные командные нотки. – Поздно уже. Завтра новый день. Мать, приготовь девочками комнаты.
По его тону понимаю: продолжения беседы не будет. Точка. Нечего больше обсуждать сегодня, потому что все слова уже сказаны, новости переварены, и дальше только хуже будет, если продолжать. Отец прав. Утро вечера действительно мудренее. Сколько я в этом убеждалась.
– В одной комнате поспим, – говорю маме. Киваю на Лену, которая все еще сидит, сжимая кулаки. – Не могу же её одну оставить. Вдруг ночью станет плохо? Вдруг кошмары приснятся? Пусть лучше со мной будет.
Мама кивает, вытирает глаза краешком платка. Глаза у неё тоже на мокром месте, хотя она держится молодцом.
– Хорошо, – говорит отец. – Ступайте. Отдыхайте. Завтра с новыми силами подумаем, что делать дальше.
Беру Лену за руку. Ладонь у неё холодная, влажная, но пальцы отвечают на пожатие – значит, борется.
– Пойдем, сестренка, – говорю тихо. – Пойдем, родная.
Шагаем вверх по лестнице. За спиной остаются мама с папой – два человека, которые только что пережили землетрясение и теперь пытаются собрать осколки своей жизни. А где-то там, в огромном холодном городе, ждёт маленькая девочка по имени Катя, которая даже не знает, что у неё теперь есть такая большая и странная семья.